Я не могу говорить. Горло сжалось наглухо. Что Робби сказал на днях? Девяносто три ночи? Значит, сейчас… сколько? Восемьдесят девять? Ещё пара секунд — и у меня начнётся гипервентиляция, но Жанин неловко смеётся. Наверное, я выгляжу так, будто вот-вот заплачу.

— В общем, — говорит она, указывая большим пальцем за спину, — мне пора. Не могу опоздать на свидание Дерека со смертью.

Машу ей рукой, упираюсь локтями в колени и опускаю голову между ног. Ногти впиваются в кожу головы. Меня сейчас вырвет. Я не могу смотреть, как умрёт Робби — тот самый человек, который держал мою руку под столом и заставлял меня чувствовать то, что не мог заставить чувствовать никто другой. Эти чёртовы глаза могут удерживать меня в плену часами. Его улыбка… и эта очаровательная ямочка на щеке.

На что я подписалась, согласившись писать эту историю? Я была такой, блять, наивной, думая, что не попаду под чары человека, чья загадочная личность — его главное оружие, чтобы заманивать жертв поближе. Он мастер манипуляций. Ни одна женщина не стала бы добровольно помогать ему искать что-то в его машине, если бы он вёл себя как жуткий сталкер посреди ночи.

За десять минут он может убедить женщину, что она в безопасности. Или, по крайней мере, заставить её проигнорировать инстинкт «бей или беги».

Я знаю это не понаслышке. Я доверилась ему с первой же секунды, когда села напротив на шатком стуле и посмотрела ему в глаза.

— Наивная, — шепчу. — Чёртовски наивная.

— Да, именно так.

Я вскрикиваю и подпрыгиваю на месте.

Эллиот смеётся, входя в моё пространство.

— Какого чёрта! — почти кричу я. — Не пугай меня так!

— Прости, — усмехается он, поднимая руки в жесте капитуляции, но в его сверкающих глазах нет ни капли раскаяния.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, потирая переносицу. Теперь у меня болит голова. Просто замечательно.

— Я должен извиниться перед тобой ещё раз.

Опускаю руку и поднимаю взгляд.

— У меня жёсткий дедлайн, Эллиот. Без обид, но не трать силы. Извинения не нужны. Ты был мудаком, я дала тебе пощёчину. Мы в расчёте.

Он проходит мимо, разворачивается и прислоняется к моему столу, обхватив пальцами край. Смотрит вниз на свои скрещённые лодыжки, сжимая челюсть. Я жду.

— Почему ты наивная? — неожиданно спрашивает он.

— Что? — Смешок вырывается у меня из груди. — Никаких извинений?

Он пожимает плечами, глядя на меня.

— Ты не хочешь их. Приму как намёк сохранить свою гордость.

Я поднимаю бровь.

— Ты пробормотала что-то о том, что наивная.

— Пустяки, — вздыхаю я, потирая левый висок. — Жанин сказала, что Джеймс захочет, чтобы я присутствовала на казни Робби. И, ну… вроде я это предвидела, но я никогда раньше не видела, как умирает человек. Не уверена, что смогу просто сидеть и смотреть на такое. Говори что хочешь о смертной казни, но хочу ли я видеть, как кто-то умирает? — Рискну взглянуть на него, удивляясь, чёрт возьми, зачем я ему это рассказываю. — Нет, не хочу.

— Ты не обязана.

Я замолкаю, наблюдая, как он смотрит на меня.

— Джеймс не может тебя заставить.

— Он меня уволит.

Эллиот разъединяет лодыжки, и мой взгляд падает на его блестящие оксфорды.

— Похоже, впервые нет правильного ответа. Пока Жанин может относиться к чужой казни как к походу в кино, где она сама себе награда за тяжёлую работу, не все разделяют этот уровень бесчувственности.

— Она не бесчувственная.

Он встаёт, хватает подлокотники моего кресла и притягивает меня к себе так, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Может, это не твоё решение. Робби сам попросил тебя взять у него интервью, помнишь? Как бы сильно ты к нему ни привязалась, факты остаются фактами. Робби Хэммонд — осуждённый серийный убийца. Дата его казни назначена. Когда этот день наступит, от нашей газеты там будет представитель. Может, он попросит, чтобы это была ты. Тебе никогда такое в голову не приходило? Сможешь ли ты отбросить свои чувства и быть рядом с ним, когда придёт время?

Он уходит, оставляя меня моргать, сдерживая предательские слёзы.

Стоя в изножье кровати отца, я просматриваю его медицинскую карту, затем опускаю её и изучаю его самого. В последнее время мне кажется, что мы существуем в вакууме. Я не могу смотреть на него, не погружаясь в болезненные воспоминания. Трудно связать монстра из моего детства с этим овощем передо мной. Таким беспомощным, неспособным и муху обидеть. Роли, кажется, поменялись.

Я кладу руки на спинку кровати и смотрю на него, кажется, часами. Кит Кэмпбелл больше никогда не заговорит. Не скажет ни единого слова. Я могу ждать вечность, если хочу услышать извинения за всё, что он мне сделал. Мне придётся научиться жить без этого. Неважно, сколько нам лет — мы всегда хотим услышать эти волшебные слова.

Прости.

Я не должен был причинять тебе боль.

Я сожалею о содеянном.

А может, я просто хочу видеть, как он страдает.

Страдает ли он? Лучше бы ему сгнить в собственной голове.

— Ты боишься меня, папа? — Отпускаю спинку кровати, подхожу к нему и отодвигаю его поседевшие волосы с влажного лба. — Думаю, тебе стоит бояться, папа. Особенно сейчас, когда ты так беспомощен и уязвим. — Напеваю, поправляя подушку под его шеей. — Иногда я боюсь саму себя, и виню в этом тебя. Думаешь, эта тьма внутри меня существовала бы, если бы ты не причинял мне боль? Всё сложилось бы иначе, если бы ты любил и защищал меня? — Пальцы задерживаются на подушке, гладя мягкую ткань. — Хочешь пить, папа? — Медленно обхожу кровать. — Как насчёт газированной колы? Ты же её любил, помнишь?

Он начинает булькать — единственный способ выразить свой ужас. Звук становится громче, прерывистым, полным паники.

Я возвращаюсь через несколько минут со стаканом ледяной колы и улыбаюсь. Уверена, если бы он мог кричать, он бы кричал. Вместо этого подбородок мокрый от слюней, а глаза широко раскрыты.

— Расслабься, папа. Это просто кола. Я хотела сделать тебе приятное и купила её специально для тебя. — Сажусь рядом, подношу стакан к его губам и цокаю языком, когда жидкость стекает по подбородку. — Такой неряха. — Если бы у нас был монитор сердечного ритма, он бы завыл на весь этаж. От этой мысли я улыбаюсь. — Когда я закончу играть, ты сразу же возвращаешься в кровать, папа. Уже поздно, — повторяю я его слова той ночи, когда его друг, Марк Арчер, заставил меня играть в «Доить корову» — его новую любимую