человека, который любит поговорить, но не может сделать ничего. Через несколько минут тебя закуют и отведут в камеру.

— Я думал, это теоретический вопрос, — напоминаю я, тайно довольный, когда её щёки розовеют. — Я скажу тебе, что сделал бы. Я отрезал бы ему пальцы один за другим, и когда он будет готов потерять сознание, вырвал бы язык и отправил его тебе в красивой коробочке.

— Ты и правда чудовище.

— По крайней мере, я предложил бы ему милосердие смерти. В конце концов.

Она отстраняется, но я удерживаю её руку.

— А ты проявила бы такое милосердие, Саванна? — Когда её глаза наполняются слезами, я продолжаю: — Перефразирую. Ты проявила его?

15

Робби

15 лет

— Робби! — крикнула мама из своей комнаты, растягивая слово. Где-то в последние годы рецептурных лекарств ей стало недостаточно, и теперь она подсела на что-то посильнее и на алкоголь. Отца, как всегда, не было дома. Мама была одинока. — Робби!

Тяжелый камень страха лежал у меня в животе, когда я сбросил тонкое, продырявленное молью одеяло и поднялся с пружинящего матраса на полу. Чего она хотела на этот раз? Еще алкоголя? Таблеток? Может, у нее опять начался один из её приступов, и она собиралась обрушить на меня поток оскорблений, как это часто случалось в последнее время.

— Робби! — что-то грохнуло у нее в комнате.

Я потер глаза, сгоняя остатки сна, распахнул дверь и вышел в темный коридор. Я не смотрел на время, но до утра было еще далеко.

Запах алкоголя ударил в нос, когда я со скрипом открыл её дверь и заглянул внутрь.

— Робби… — голос мамы стал тише. — Иди сюда, милый.

Сжимая ручку двери, я замер на пороге. Её улыбка пугала куда сильнее, чем злость. В ней не было ничего нежного.

Я чувствовал себя в ловушке.

— Иди сюда.

Дверь открылась шире, и я сделал несколько неуверенных шагов вперед. Мама похлопала по месту рядом с собой на кровати.

На тумбочке стояла пустая бутылка водки, искажая цифры на электронных часах за ней. Пузырек с таблетками лежал на боку, его содержимое рассыпалось.

Холодный пол обжигал босые ступни, пока я подходил к кровати. Я лег рядом с ней, стараясь держать дистанцию. Тонкое одеяло почти не грело. Футболка и потертые боксеры тоже не спасали. За окном кружились снежинки. Было так спокойно — резкий контраст с тем, как бешено колотилось сердце, когда мама прижалась ко мне.

— Я скучала по тебе.

— Правда? — в моем голосе явно звучало недоверие.

— Правда.

Я пытался дышать сквозь ледяной страх, сжимавший сердце, когда она провела голой ногой по моей, обвилась вокруг, как коала.

У меня не было ни одного воспоминания о том, чтобы мама меня обнимала. Ни одного. А теперь она прижимала меня к себе и осыпала поцелуями плечо сквозь тонкую ткань футболки.

— Мам? — мой голос звучал глухо, задыхающийся вопрос в ночной тишине.

— Ты уже не мой маленький мальчик.

Она только сейчас заметила? Пубертат уже вовсю хозяйничал во мне — так же, как она хозяйничала в моем страхе.

— Ты становишься мужчиной. — она пошевелилась, и я напрягся, когда её дыхание с примесью алкоголя обожгло ключицу. Она поцеловала это место, а потом перебралась на меня. Её пальцы дотронулись до моих боксеров, и все мышцы в теле сжались. Я задержал дыхание, сдерживая желание оттолкнуть её.

Если бы я это сделал, она убила бы меня.

Нет, это было бы слишком быстро.

Она бы заморила меня голодом.

Самое мерзкое было в том, что во мне всё еще теплилась жалкая, отчаянная часть, жаждавшая её любви и принятия. Ей было всё равно, какой ценой. Мама никогда не говорила, что любит меня. Ни разу даже не погладила по щеке с нежностью. Я знал, что это неправильно, но впервые в жизни она меня не ненавидела. Не говорила, какой я отвратительный, какой неудачник.

Впервые я не разрушил её жизнь.

Слова, которые она шептала сейчас, были другими. Мягче.

— Я скучала по тебе, Робби. Ты хороший сын.

— Я тоже скучал, мам.

16

Саванна

Возбуждённый гул встречает меня, когда я вхожу в офис с дорожной кружкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Это может означать только одно: в мире медиа произошло что-то стоящее внимания.

— Кэмпбелл! — зовёт Джинин слева, приближаясь ко мне, её каблуки громко стучат по мраморному полу. Её облегающий карандашный юбки цвета угля выглядит мучительно тесным.

Разматывая шарф с шеи, я быстро заскакиваю в свою кабинку, а она следует за мной по пятам.

— Джеймс хочет видеть тебя в своём кабинете.

Отлично, что ему теперь нужно?

— О чём все шепчутся? — спрашиваю я, ставя сумку на стул у стола.

Джинин на секунду замирает, не замечая пятна помады на передних зубах, а затем из её груди вырывается смешок.

— Для репортёра ты удивительно не в курсе новостей.

Я закатываю глаза и отхлёбываю тёплый кофе.

— Мне не нужно читать новости, если я работаю в газете.

— Ну, — начинает она, следуя за мной, когда я выхожу из кабинки, — если бы читала, то знала бы, что в Этли-Хилл объявился новый серийный убийца.

Я резко останавливаюсь, и она меня нагоняет. Мой нос щекочет её сладковатый парфюм, опережающий стук каблуков.

— Серийный убийца?

Она сияет и кивает.

— Захватывающе, да?

Я моргаю.

— Не уверена, что назвала бы это захватывающим.

Дверь кабинета Джеймса открывается, и он сам рявкает:

— Кэмпбелл!

— Кто-то сегодня не в духе, — шепчет Джинин, наклоняясь ко мне заговорщически.

— Интересно, что ему нужно?

— Все мечтают заполучить этот материал.

— Но я работаю над историей Хэммонда.

Она пожимает плечами.

— Есть только один способ узнать.

— Замечательно, — бормочу я, выпуская воздух, когда Джинин уходит.

Я не особо дружу с коллегами. Не потому, что не хочу. Просто предпочитаю держаться особняком. Так проще.

Когда я открываю дверь кабинета Джеймса, он нетерпеливо жестом приглашает меня войти, что-то записывая в блокнот. Я уже собираюсь закрыть дверь, как Эллиот хватает её, выглядывая безупречным в идеально сидящем костюме и с уложенными до совершенства светлыми кудрями. В то время как я уверена, что моё бельё наизнанку, а на чёрных брюках точно осталось пятно от огурца, выпавшего из сэндвича по дороге на работу. Надо перестать жать кнопку «Отложить» на будильнике.

— Доброе утро, Саванна, — говорит он с обезоруживающей улыбкой, проходя мимо в облаке лимонного одеколона и занимая единственный свободный стул в комнате.

Мудак.

Я неловко стою рядом с его креслом,