Мороз пробегает по коже, когда атмосфера вокруг Робби сгущается и темнеет. Если бы он был небом, его эмоции были бы грозовыми тучами, собравшимися над зеркальной гладью озера.

— И что сделает твой босс? — тянет он, внимательно наблюдая за мной, пока его колено нервно подрагивает. Я замечаю трещину в его маске. Он не так спокоен и равнодушен, как хочет казаться. — Он не может тебя уволить.

— Конечно, может! — вырывается у меня, но он резко наклоняется вперёд, и я отшатываюсь.

— Нет, не может, Саванна. — Его дыхание, тёплое и близкое, касается моих губ, как лёгкий поцелуй. — Хочешь угадать, почему?

Когда я молчу, заворожённая золотистыми искорками в его глазах, он продолжает:

— Потому что он жаждет моей истории, моего признания. Он знает, что это может сделать с его захудалой газетёнкой. Если он уволит тебя, у него не будет материала. — Его голубые глаза скользят к моим губам, и мои сами собой приоткрываются в ответ. — Моя история принадлежит тебе, Саванна. Моё признание — твоё и только твоё.

Я прикусываю губу, и в его широкой груди раздаётся низкий мужской рокот, который я готова слушать вечно.

— Слушай внимательно, Саванна. Ты откажешь Эллиоту, если не хочешь, чтобы это ничтожество умерло медленной и мучительной смертью.

Моё сердце перестаёт биться. Я не могу думать. Не могу дышать. Не тогда, когда его горячее дыхание касается моих губ. Он так близко, и так далеко.

Чёрт, я хочу, чтобы его губы были на моих.

Охранник кашляет, и я вздрагиваю, но Робби резко бросает:

— Смотри на меня.

И я снова в его власти.

— Ты в заключении, мистер Хаммонд, — шепчу я так, чтобы охранник не услышал. — Ты не можешь причинить вред Эллиоту из-за этих стен.

— Разве я в заключении?

Я вздрагиваю, когда его колено касается моего под столом. Он откидывается на спинку стула, закидывает руку за голову, а другую кладёт на стол ладонью вниз.

Я не могу не заметить, какая она большая. И подумать только — эти красивые руки причиняли такую ужасную боль.

Ему нравилось мучить тех женщин.

Вся длина его мускулистой ноги прижимается к моей, и тепло растекается по всему телу. Если раньше я не могла дышать, то теперь мне точно конец.

Там, между ног, пульсирует желание, которое утолит только он. Никакие другие мужчины не смогут удовлетворить меня, как бы я ни старалась.

Никто из них не сможет причинить мне такую боль, как он — своими татуированными руками и острыми клыками. Одного его взгляда достаточно, чтобы я опустилась на колени.

Мы смотрим друг на друга, словно потерянные в электричестве между нами. Робби — мужчина, понимаю я, когда он потирает большой палец об указательный, «трахая» меня глазами, будто я его последняя еда. Он не мальчишка, как те, с кем я спала в колледже.

Он не высокомерный, как Эллиот, и не самовлюблённый, как Джеймс.

Он не оппортунист, как мой отец.

Нет, он нечто гораздо большее.

Он расчётливый и холодный, манипулятивный и безжалостный. Одним прикосновением он может довести меня до края или оборвать мою жизнь — в зависимости от того, что шепчут его демоны.

И я хочу раскопать каждого монстра, прячущегося в его смертоносном взгляде.

— Ты не дал мне ответить на правило номер три.

Он приподнимает бровь.

— Не уходи от вопроса, мэм. Я в заключении?

Я бросаю взгляд на охранника. Слово «Нет» танцует на моих губах, как искусный исполнитель. Я не знаю, как, но каждая клетка моего тела понимает — такого, как Робби, невозможно заковать. Никакие стены не удержат его.

Разве что он сам позволит.

Возвращаясь к загадочному мужчине передо мной, я спрашиваю:

— Когда мы поговорим об убийствах?

— Когда ты мне доверишься. — Его взгляд бросает мне вызов.

— Как я могу доверять мужчине, который причиняет боль женщинам?

— Ты умная женщина, Саванна. Ты разберёшься.

— Ты слишком во мне уверен.

Его усмешка возвращается.

— Правило номер четыре: Доверяй инстинктам.

Я фыркаю, качая головой. Мой смех звучит без тени веселья.

— Доверяй инстинктам? Потому что у них такая хорошая репутация? — я ехидно подкалываю, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в стол. — Если бы я доверяла своим инстинктам, я бы уже была ещё одной зарубкой на твоей кровати. Ещё одной фотографией мёртвой девушки в газете. Если ты не заметил, я плохо разбираюсь в людях.

Его нога сдвигается, касаясь моей, и я вздрагиваю.

Всё в нём манит меня, как шёпот на ветру.

— Значит, если я доверюсь тебе, ты расскажешь мне всё?

Он скрещивает руки на мускулистой груди и наклоняет голову.

— Ты схватываешь быстро, Саванна.

Моё имя на его губах заставляет кровь приливать к низу живота. Я так возбуждена, что это уже за гранью разумного. Я должна сохранять нейтралитет, но всё, о чём я могу думать, — это как бы я хотела оседлать его.

— Это ты попросил об этих интервью, — напоминаю я. — Зачем, если не собирался говорить правду? Это просто предлог, чтобы выходить из камеры?

— Доверься мне, и я расскажу тебе каждую сочную, кровавую деталь, мэм.

Я моргаю, ошарашенная.

Как его голос может быть таким холодным, когда он говорит о девушках, которых убил?

— Ты вообще не чувствуешь сожаления?

— Это поможет тебе уснуть сегодня? — Уголок его рта дёргается.

— Я просто не понимаю, как можно совершить нечто настолько жестокое и не испытывать угрызений совести.

— Скажи мне, Саванна, — его язык скользит по нижней губе, — ты чувствуешь сожаление?

Мои глаза расширяются.

Что за чёрт?

— Как я уже сказал… — Его хриплый голос сжимает моё горло, когда он наклоняется вперёд, занимая слишком много пространства. — Я расскажу тебе свою историю, когда ты доверишься мне с твоей.

13

Саванна

Не знаю, сколько времени я уже сижу в этом кресле, упершись локтями в колени и сложив пальцы у губ.

Мой отец уставился в телевизор, пересматривая вчерашние гонки. Шарлотта громко перебирает посуду на кухне, но я не могу отвести взгляд от отца.

Любил ли он меня хоть когда-нибудь? Хотя бы в своем искаженном сознании — заботился ли он обо мне? О своей дочери, единственном ребенке? Я не могу успокоиться с тех пор, как вышла из тюрьмы.

У Робби жуткий талант заползать мне под кожу, как паразит. Не получается стряхнуть с себя то, как его тщательно подобранные слова ранят меня до глубины души, словно отточенные лезвия.

Он владеет ими с хирургической точностью. Может, он и не может привязать меня к кровати