Кажется, он разглядел, что прячется за маской, и, как горящие в темноте глаза, манит меня ближе своей грешной ухмылкой.

11

Робби

Двадцать три часа в сутки. Именно столько я провожу в этой камере площадью тридцать шесть квадратных футов. Узкое окно расположено слишком близко к потолку, так что выглянуть наружу невозможно.

Шесть дней в неделю мне разрешен один час прогулки за пределами камеры. В отличие от заключенных с пожизненными сроками, мне запрещено находиться рядом с другими заключенными. Я ем в одиночестве, справляю нужду в одиночестве и мечусь по клетчатому прогулочному дворику в одиночестве.

Одиночество — это все, что я когда-либо знал. Даже когда я был на свободе.

Никому не было до меня дела, когда я был молод, и уж точно всем плевать на меня сейчас.

Не то чтобы мне нужна была жалость.

Но за эти годы, проведенные в этой унылой камере с бетонной плитой вместо кровати, стальным унитазом и крошечным столом для письма, я завел полезные связи. И сейчас они пригодились.

В замке звякает связка ключей, и я приподнимаюсь с нар, когда тяжелая дверь со скрипом открывается.

Входит надзиратель Миллер, оглядывает пустое пространство, прочищает горло и протягивает газету.

Я беру её и кладу рядом с собой, затем провожу рукой под тонким матрасом.

— Ты знаешь, что делать?

— Это будет стоить тебе. Я и так уже слишком рискую, связываясь с тобой.

Мой низкий смех заполняет маленькое пространство.

— Мы оба знаем, что всем тут плевать, пока мы не устраиваем бунтов.

Он нетерпеливо жестикулирует.

— У тебя две секунды, чтобы отдать это мне, пока я не передумал.

— Расслабься.

Я кладу предмет ему в руку, и он смотрит на него, приподнимая одну из своих темных бровей.

Миллер — худощавый парень с пробором набок, серыми глазами и небольшой шишкой на носу, оставшейся после драки. Он молод и плевать хотел на правила. Поэтому он мне и нравится. Он работает в этой тюрьме чуть меньше двух лет.

— И это всё? — хмурится он.

Я пожимаю широкими плечами и поднимаюсь во весь рост.

— А чего ты ожидал?

Его глаза расширяются. Я крупный парень и мог бы легко сломать ему шею, если бы захотел. Он бы умер, даже не успеть схватиться за пистолет у пояса. Но я не говорю ему этого.

Мне неинтересно причинять ему вред.

— Да что они тебя тут кормят, блять? — ворчит он, поворачиваясь к выходу.

— У меня нет ничего, кроме времени, надзиратель. Я смотрю телевизор, дрочу, сплю и тренируюсь.

— Мне не нужна эта картинка в голове, — бросает он через плечо, прежде чем захлопнуть дверь.

Ключи снова звякают, и я плюхаюсь на потертый матрас. Взгляд падает на газету рядом. Я беру её, листаю страницу за страницей и замираю, когда на меня смотрит ослепительная улыбка Саванны.

Её босс дал ей еженедельную колонку обо мне — и это чертовски забавляет. Она остроумна, несмотря на серьёзность темы, и к тому же наблюдательна. Никогда не думал, что женщина может разглядеть столько оттенков серого.

Она осторожна в формулировках, будто охраняет мою личную жизнь, и мне интересно, почему. Многое мне интересно.

Возможно, потому что у меня нет ничего, кроме времени на размышления.

Саванна Кэмпбелл всё чаще появляется в моих мыслях.

То, как она закусывает свою пухлую нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. Когда я закрываю глаза, я вижу её сидящей напротив, с пульсирующей жилкой на шее. Одна только мысль о её манящем аромате — яблок и ванили — заставляет мой член напрягаться.

Она слишком молода для меня, но, возможно, именно её невинность делает её такой чертовски неотразимой. Хотя, если подумать, это ложь, не так ли?

Это то, что она позволяет видеть миру, но за этим — лишь мерцающий мираж. Настоящая Саванна, та, что прячется за этими большими шоколадными глазами, вовсе не хрупкая.

Может, она с детства научилась притворяться слабой, как животные, которые прикидываются мёртвыми, чтобы выжить. Кажущаяся беззащитной, Саванна обладает острыми зубами.

И я вижу её насквозь.

Так было всегда, ещё до того, как она уселась своей милой попкой на тот стул и задрожала, как лист на ветру.

Блять…

Глядя на её улыбающееся лицо, я сжимаю через ткань свой твердеющий член. Я сбился со счёта, сколько раз уже дрочил на мысли о ней, вспоминая, как её дыхание перехватило в тот день, когда я схватил её за запястье. Её бешено стучащий пульс под моим пальцем.

Перемещаясь на койке, я стягиваю штаны и обхватываю свой пульсирующий член, делая одно, два движения. Удовольствие взрывается под веками, и я резко вдыхаю.

Её улыбка смертоносна, словно шепчет: «Подойди ближе, если осмелишься».

Ей не стоит так заманивать меня из тьмы своим сверкающим взглядом. Если только она не хочет себе беды.

Но, возможно, уже слишком поздно. Я не успокоюсь, пока не вонжу зубы в нежную кожу на стыке её шеи и плеча и не заполню каждую её дырку спермой. Я хочу, чтобы она текла из неё, чтобы я мог собрать её пальцами и измазать её лицо, размазав по её поцелуями распухшим губам. Я хочу, чтобы она была грязной и использованной, выебаной до полусмерти.

Медленно и лениво дроча, я представляю её на коленях передо мной, смотрящую на меня сквозь слёзы, с размазанной помадой. Спорю, она чертовски сладко звучит, когда давится.

Стиснув зубы, я ускоряю движения, глухо стону.

Если бы я мог не спеша насладиться её тугеньким телом, причиняя ей боль и доводя до наслаждения, пока она не закричит моё имя, умоляя то ли остановиться, то ли продолжать.

Я совершал ужасные вещи, но то, что я хочу сделать с ней, куда хуже.

Впервые в жизни я хочу заполучить чьё-то сердце.

Её сердце.

— Ох, блять… — хриплю я, костяшки белеют от силы, с которой я долблю свой член.

Помимо моего тяжёлого дыхания и редких стонов, бетонные стены отражают хлюпающие звуки. Вот до чего она меня доводит — до неистового, дикого животного. Яйца напрягаются, подтягиваясь к телу, и я содрогаюсь, когда белые струи спермы падают на её фото.

Я стискиваю зубы, чтобы не зарычать её имя, как одержимый демон, потому что, чёрт возьми, она сводит меня с ума.

Швырнув испорченную газету на пол, я падаю на кровать, всё ещё сжимая свой член.

Руки в сперме, но я слишком измотан, чтобы что-то делать, кроме как содрогаться от остаточных