— Осторожнее с желаниями.

Я оскаливаюсь, и он усмехается, отступая, наблюдая, как я выхожу из кабинки.

Чтоб он сгорел со своим богоподобным самомнением.

Джеймс поднимает глаза от бумаг, когда я с чрезмерной силой закрываю за собой дверь. Гнев разогревает кровь в жилах, но я подавляю его, впиваясь ногтями в ладони, позволяя острой боли успокоить нервы.

— Присаживайся, — говорит он, указывая на кресло перед массивным дубовым столом. На кремовой стене за ним развешаны рамки со статьями и сертификатами, а на столе аккуратно стоит фотография его жены в день свадьбы. Не секрет, что Джеймс регулярно изменяет. Пока что он не пытался проверить мои границы, за что я благодарна.

— Как продвигаются интервью?

Его маленькие глазки сверкают заинтересованностью, и что-то в этой жадной любознательности меня настораживает. Хотя я понимаю, что мир будет жадно смаковать историю Робби и, в конечном итоге, его казнь, делиться подробностями его детства кажется неправильным.

Ничего не поделаешь с тяжёлым камнем в животе. Как бы ни было неприятно, я должна рассказать историю умирающего человека.

Он сам попросил об интервью. Его никто не заставлял.

— Всё идёт хорошо, — отвечаю я, стараясь не ёрзать. — Пока три часа записей, но еженедельные встречи будут продолжаться до последнего месяца перед казнью. Я не могу торопиться.

Он хмыкает, кривя губу.

— Ты могла бы писать о Робби Хэммонде в своей колонке. Давать аудитории небольшие намёки.

— Намёки?

— Сочные кусочки. Чтобы они возвращались за новыми. Нагнетали интерес к финальному материалу.

Его красноватое лицо внимательно изучает меня, и я не могу отделаться от мысли, что он ищет слабости — гадает, как и Эллиот, почему Робби выбрал именно меня.

Почему не одну из других женщин в офисе? Более опытных репортёров. Почему я?

— Если ты так хочешь, — отвечаю я, чтобы его успокоить. — Но сначала я должна убедиться, что Робби не против.

Он игнорирует меня, отмахиваясь мясистой рукой, и снова берётся за бумаги.

— Всё. Можешь идти.

Раздражение быстро сменяется облегчением, когда я выхожу в коридор. Не могу дождаться, когда уйду отсюда — подальше от глаз-бусинок Джеймса и мерзких комментариев Эллиота.

Я замираю на пороге своей кабинки. Эллиот роется в ящиках.

Он выпрямляется, когда я кашляю и кладу руку на бок.

— Что ты делаешь?

Он пожимает плечами, без тени раскаяния оглядывая моё рабочее место, будто оно недостойно его.

— Просто интересно.

— Что интересно? Или надеешься украсть мои исследования?

Он фыркает, подходит ко мне и упирается руками в дверной проём. Я не дура — он делает это, чтобы я почувствовала себя маленькой.

— Если бы я хотел перехватить это дело, то сделал бы это без проблем, сладкая. — Его противная усмешка возвращается, заставляя меня напрячься. — Есть что-то завораживающее в такой заурядной женщине, как ты, которая умудрилась заинтересовать известного серийного убийцу за решёткой. В чём твой секрет?

— Не хочу тебя разочаровывать, — отвечаю я с фальшивой скукой, скрестив руки. — Он ничего обо мне не знал, когда запросил интервью. Скорее всего, увидел фотографии всех нас в газете и выбрал наугад.

— Наоборот… — Он опускает руки и сокращает дистанцию, стирая последние сантиметры между нами. Моя кожа покрывается мурашками. — Я готов поспорить на годовую зарплату, что он знал о тебе задолго до интервью. И это заставляет меня задуматься: чья же история на самом деле здесь раскрывается?

Он уходит, а я смотрю ему вслед, не в силах отрицать правду в его словах. По крайней мере, насчёт Робби. Вполне возможно, он знает обо мне больше, чем показывает.

Но как?

«Моя догадка — это твой отец в вегетативном состоянии».

8

Робби

12 лет

Мама крепко спала в своей постели, ее сальные волосы раскидались по подушке, словно нимб.

Мы оба знали, что она была не кем иным, как чудовищем.

Но большим чудовищем был я. Тот самый уродливый сын, в которого она меня превращала.

Может быть, именно поэтому я стоял у ее кровати посреди ночи с бейсбольной битой в руке, сжимая рукоятку так сильно, что суставы пальцев горели от боли? Синяки покрывали мою руку после утреннего избиения сковородкой — ноющая боль напоминала, что ее пытки никогда не закончатся. Она даже задела меня по спине, когда я бросился на кухонный диван, пытаясь прикрыть голову. Еще три удара последовали за этим, но я уже почти не чувствовал боли.

Не помню, когда научился ее заглушать.

Если живешь во тьме достаточно долго, рано или поздно начинаешь называть ее домом. Как бы ужасно это ни было, мамино насилие стало моей зоной комфорта. Я знал, чего ожидать под ее грязными оскорблениями и ударами. Я знал, как не чувствовать.

Я стоял над ее кроватью, представляя, как избиваю ее бледное, изможденное лицо до кровавого месива, и голова кружилась от мыслей о том, как можно раз и навсегда покончить с этим кошмаром.

Но я не ударил ее. Бита осталась крепко сжатой в моей руке, пальцы впились в дерево. Я не смог заставить себя убить ее.

Не в эту ночь.

Вместо этого я бросил биту на кровать рядом с ней и вышел, прекрасно зная, что утром она меня накажет.

Часть меня даже ждала этого, надеясь, что это будет в последний раз. Может, она переступит грань и наконец прикончит меня. Смерть была бы слабым избавлением. Но, конечно, мама не знала, что такое милосердие.

Она не проявила его и на следующее утро, когда с дикими глазами закричала, чтобы я положил руку на стол. Никогда еще липкая поверхность стола не казалась мне такой отвратительной, как в тот момент, когда я растопырил пальцы.

— Ты думаешь, можешь угрожать мне, пока я сплю? — прошипела она.

Ее запачканная белая ночнушка сползла с плеча, обнажив костлявую, веснушчатую кожу, но она даже не попыталась прикрыться. Ничто не могло унять бурю в ее холодных глазах, когда она шипела на меня, оскаливая пожелтевшие зубы.

— Я дала тебе всё! — Она размахивала битой по комнате. — Ты не на улице только благодаря мне.

Я устал. Устал бороться с ней. Устал от ненависти, пылавшей в ее глазах.

С последним рычанием она замахнулась и ударила битой по моим пальцам. Боль взорвалась, угрожая прорвать плотину, сдерживающую мои эмоции. Слезящиеся глаза упрямо смотрели в ее — в ответ на ее гнилостную ярость.

В тот раз я не заплакал.

Не издал ни звука.

Даже когда она ударила меня битой по голове, и сознание померкло.