— Увидимся на следующей неделе, Саванна.

Его протяжное обещание заставляет сердце бешено колотиться.

Я не отвечаю.

Пока паника не успевает накрыть с головой, я выскальзываю из комнаты, дрожа под тяжестью его всевидящего взгляда.

Дорога домой сплошное пятно в памяти.

Шарлотт что-то говорит, но я едва слышу. Она списывает всё на усталость и хлопочет вокруг, как наседка.

Когда она наконец уходит, я падаю на потрёпанный диван в гостиной. Отец спит, его щетинистый подбородок уткнулся в ключицу, а слюна медленно стекает по обветренным губам. Я не вытираю её.

Вместо этого достаю ноутбук и резко открываю крышку.

Пальцы лихорадочно выстукивают запросы, пролистывая статьи о Робби — пытаясь узнать хоть что-то о человеке, который видит меня насквозь, будто я стеклянная.

Информации о его детстве почти нет. У Робби не было друзей, в школе его травили. Учителя едва помнят его. Жутко осознавать, что ребёнок мог просто исчезнуть из поля зрения системы. Возможно, всё сложилось бы иначе, если бы кто-то прислушался к мистеру Джонсу. Он бил тревогу, но, похоже, это никого не заинтересовало.

Никому не было дела.

Я знаю это чувство слишком хорошо.

Бросив взгляд на отца, я стискиваю челюсть, слушая его ровное дыхание и тихий храп.

Дверь скрипит, медленно скользя по ламинату, пока не цепляется за ковёр — как всегда. В щель пробивается луч света, ползущий по полу прямо к моей кровати.

Я сжимаю плюшевого мишку, сдавленно всхлипывая.

Сегодня «покерная ночь». Папа всегда заходит ко мне, когда громкий смех в гостиной стихает. Остальные уже валяются без сознания на диванах, их храп пробивается сквозь тонкие стены.

— Девочка моя… — хрипит он, икнув. — Подвинься для папочки.

Кровать прогибается под его весом, и я кусаю губу, когда его тело прижимается к моей спине.

Он хватает меня за бедро и притягивает ближе к жёсткой выпуклости в джинсах.

— Папочка скучал, крошка.

Вырвав мишку, он тянется к подолу ночнушки. Всё. Пора запереть все эмоции внутри.

Если позволить себе чувствовать — я уйду под воду и не выплыву.

Я слишком часто пробовала закончить всё в ванной, погружаясь под воду, пока лёгкие не начинали гореть. Тишина, прерываемая только бешеным стуком сердца. Но рано или поздно я всегда выныривала, жадно хватая воздух.

И ненавидела себя за это.

Я вздрагиваю и резко открываю глаза — шея ноет после сна в неестественной позе.

Отец что-то бормочет, его футболка мокрая от слюны. Я знаю, чего он хочет: новое лекарство вызывает жажду. Но впервые в жизни я просто беру ноутбук и выхожу из комнаты, оставляя его хныкать.

И холодная улыбка трогает мои губы, когда я слышу его бессвязные вопли:

— Во-о-оды…

7

Саванна

Потянувшись за кружкой кофе на захламленном рабочем столе, я ругаюсь, когда подношу её к губам.

Она пуста.

Я на взводе, выпив больше кофе, чем можно считать здоровым. За последний час я напечатала тысячу слов, а потом удалила их все, потому что они меня не устроили. Как вообще можно осмыслить Робби Хэммонда? Я бросаю взгляд на диктофон, лежащий на сложенной газете рядом с ноутбуком. Такой маленький прибор, а каждый раз, когда я смотрю на него, моё сердце странно сжимается.

А смотрю я на него часто.

Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не подглядывает в мою кабинку, я вставляю наушники и нажимаю «Воспроизвести».

Дымчатые нотки голоса Робби ласкают мой разум. Я расслабленно откидываюсь в кресле, бессмысленно уставившись в пустоту, представляя его голубые глаза — то, как они смотрят на меня через маленький квадратный столик. Его сильные руки, покрытые татуировками, с редкими волосками на костяшках пальцев, отстукивают ритм по столу в такт моему неровному дыханию, будто выманивая каждый вдох.

Тяжело слушать, как он говорит о своей матери. Его отстранённый голос противоречит тому напряжённому взгляду, которым он меня прокалывает.

Будто его рот говорит на одном языке, а глаза — на другом, и я едва могу сосредоточиться на одном, пытаясь расшифровать второе.

Его хриплый смешок вызывает прилив тепла между бёдер, и я резко выпрямляюсь, хватаясь за наушники. Нехорошо ерзать в кресле, пытаясь облегчить нарастающее напряжение внизу живота.

И уж тем более нехорошо закусывать губу и закрывать глаза.

Но я это делаю.

Давление на клитор чертовски божественно, а в сочетании с медлительным, томным голосом Робби, когда он спрашивает, нравится ли мне его психоанализировать, оно творит со мной такие развратные вещи, от которых любая монахиня перекрестилась бы.

Не успев остановиться, я представляю себя привязанной к его кровати — беспомощную, испуганную, с порванной одеждой, пока он нависает надо мной, покрытый полосами крови, забрызгавшими его щетину.

«Какая же ты грязная девочка», — шепчет он, проводя острым лезвием по моей груди, между вздымающихся грудей. Нож скользит под порванную ткань, и он срезает её, обнажая кружевной бюстгальтер. «Грязных девочек вроде тебя нужно наказывать».

Чья-то рука опускается мне на плечо, заставляя вздрогнуть. Я вскрикиваю и резко оборачиваюсь, встречаясь лицом к лицу с потрясённым Эллиотом. Его взгляд скользит к диктофону на столе, когда я выдёргиваю наушники.

— Не подкрадывайся так! — Мой голос предательски дрожит, выдавая возбуждение, пульсирующее между ног, несмотря на бешеный стук сердца.

— Джеймс хочет поговорить с тобой в своём кабинете.

— Джеймс?

— Наш босс, — отвечает он, приподнимая бровь.

— А, да… — Я встаю и пытаюсь пройти мимо, но он не двигается.

Мне стоило бы уже привыкнуть к этим играм, но нет. Бесит, что приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Немного привязалась, да?

Дрожащей рукой хватаю диктофон, не отводя взгляда от понимающего блеска в его глазах. Ему нравится смотреть, как я ёрзаю.

— Я не знаю, о чём ты.

— Конечно не знаешь, — тянет он, протягивая руку, но я резко отстраняюсь от его прикосновения. Он слишком близко, и его пальцы скользят по моей щеке. Мне стоит пожаловаться на его поведение Джеймсу, но я знаю — это мне ничего не даст. Джеймс мне не поверит, для начала. Последнее, что мне сейчас нужно — быть проблемной сотрудницей. Не сейчас, когда у меня на руках проект, который может дать толчок моей карьере.

Если я справлюсь, то уже в следующем году могу оказаться в куда более крупном издании.

— Так вот что тебя заводит, сладкая? Опасные мужчины, которые разрежут тебя на кусочки и получат от этого удовольствие?

— Пошёл ты, —