— Отца никогда не было дома, чтобы заметить замки. А в те редкие дни, когда он появлялся, был слишком пьян. Шатался по трейлеру и даже не видел, что я заперт в клетке для собаки.

Мои глаза расширяются.

— Она запирала тебя в собачьей клетке?

Насмешка сходит с лица Робби. Его челюсть напрягается, взгляд снова устремляется в окно. Я слежу за его взглядом — за деревьями за тюремной стеной, колышущимися на ветру.

— Знаешь, — его голос становится гуще, — я не чувствовал солнца на коже больше десяти лет.

Я хмурюсь, отрываясь от окна.

— Тебе же разрешены прогулки?

— Разрешены, — подтверждает он, скула дёргается. — Но солнце туда не попадает. Мой двор — на северной стороне. Вечная тень.

Что-то тяжёлое оседает у меня в животе.

— У меня к тебе вопрос. — Я понимаю, что задаю его не в тот момент, но мне нужно знать.

— Давай.

Теперь я наклоняюсь вперёд, локти на столе. Мы слишком близко. Ожидаю, что офицер сделает замечание, но он молчит.

— Ты считаешь это справедливым наказанием за свои поступки?

— Ты торопишься, — он усмехается, и в этой усмешке внезапно проскальзывает что-то... чувственное.

Тепло приливает к низу живота, когда его взгляд скользит по моим губам. Внутри кричит голос: «Он убийца. Не поддавайся. Именно так он заманивал своих жертв».

— А ты как думаешь, мэм? Человек, совершивший ужасные преступления, заслуживает смертной казни?

Не отводя глаз от его рта, отвечаю:

— Кто говорил о казни? Я говорила о солнце.

Его губы медленно растягиваются в улыбке, обнажая белые зубы с чуть заострёнными клыками. От одного взгляда на них по телу пробегает запретный трепет. Кажется, они могли бы больно впиться в кожу.

— Тебе нравится переигрывать.

Я поднимаю взгляд.

— Тебе тоже.

Он развлекается.

— Продолжай, мэм.

С странным чувством превосходства я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться, затем откидываюсь назад.

— Ты серийный убийца, Робби. Ты с детства научился переигрывать. — Когда он молчит, добавляю: — Маскироваться. — Размышляя, спрашиваю: — Ты с детства чувствовал, что отличаешься от других?

— Шаблонный вопрос. Как разочаровывающе.

Я не могу сдержать улыбку, хотя стараюсь сохранять профессионализм.

— Мне нужно угождать начальству. Задавать вопросы, которые ждёт публика.

— Мы ведь не хотим разочаровывать публику, верно?

— Нет, — качаю головой, — не хотим.

Робби открывает рот, но охранник откашливается — время вышло. В лёгком оцепенении я поднимаюсь, поправляю брюки, пока на Робби вновь надевают наручники. Их лязг громко раздаётся в тишине, напоминая: человек, который последний час так легко командовал каждым ударом моего сердца, — приговорённый убийца. В других обстоятельствах он без колебаний обхватил бы мою шею своими длинными пальцами.

Мышцы внизу живота непроизвольно сжимаются, когда мой взгляд скользит по его жилистым рукам.

— Пошли, — офицер выводит Робби. Каждый звук цепей, каждый шаг по грязному полу заставляет моё сердце биться чаще. Хочется что-то сказать, но слова застревают в горле.

В дверях Робби оборачивается:

— Увидимся на следующей неделе, мэм.

Затем он исчезает за углом. Дверь остаётся открытой, в тишине слышны приглушённые звуки ключей охранника. Где-то хлопает ещё одна дверь.

Я опираюсь о спинку стула, борясь с головокружением. Теперь, когда Робби нет, кислород будто возвращается в лёгкие. Плюхаюсь на стул, прижимаю ладонь к груди. Под пальцами — бешеный ритм сердца.

— Он всего лишь человек, — шепчу я. Но знаю, что это не так. Робби — самое близкое, что я чувствовала к вкусу смерти. Я была так близка к свободе, что ощущала её успокаивающее прикосновение вокруг своего хрупкого сердца.

В дверях появляется офицер:

— Провести вас, мэм?

Очнувшись, я спешно собираю диктофон и следую за ним по узким коридорам. Железные двери с грохотом открываются одна за другой, заставляя меня вздрагивать. Ключи офицера позвякивают в его руке — он вот-вот начнёт насвистывать.

Наконец последняя дверь распахивается, и я выхожу из тюрьмы. Погода испортилась: дождь хлещет по лицу, как тысячи острых игл. Прикрываясь сумкой, бегу к своему старому «Хонде», одиноко стоящему на пустынной парковке.

Сажусь за руль, кидаю сумку на пассажирское сиденье. Впереди серая громада тюрьмы — мрачная, как из фильмов ужасов. Ни в одном другом месте страны не приводят столько смертных приговоров. Это знают все. Если ты вошёл сюда осуждённым, то выйдешь только в гробу.

По спине пробегает дрожь. Звук ливня, барабанящего по крыше, отвлекает меня. Роюсь в сумке, нахожу телефон. Одно новое сообщение — от медсестры: дома всё в порядке, папе комфортно.

Долго смотрю на экран, затем гашу его и убираю телефон. Закидываю сумку на сиденье, вставляю ключ зажигания. Двигатель после нескольких попыток оживает, наполняя воздух выхлопными газами.

Дорога домой проходит как в тумане. Я погружена в мысли, перебирая слова Робби, его взгляд. До сих пор чувствую, как его глаза изучали моё лицо — настойчиво, целенаправленно.

За свои двадцать два года я никогда не чувствовала себя настолько увиденной. В тот час, сидя с Робби Хэммондом в тюрьме строгого режима, я была обнажена.

Медсестра папы, Шарлотта, встречает меня улыбкой, когда я вхожу на кухню, промокшая до нитки.

— Как прошло?

Кладу сумку на стол, провожу пальцами по испорченной причёске. Приму душ, как только Шарлотта уйдёт.

— Это было...интересно.

Она смотрит на меня через плечо, тряпка в руке. Шарлотте лет сорок, она худая, с песочно-каштановыми волосами и усталыми глазами.

— Интересно?

Я опускаюсь на кухонный стул. Мокрая одежда липнет к телу, но мне уже всё равно. Вернувшись в наш дом с облупившейся краской и покосившимся забором, который не ремонтировали пять лет, я мечтаю только об одном — рухнуть в кровать.

Шарлотта молча ставит передо мной кофе. Пока я пью, она методично вытирает стол. Она аккуратна и точна в движениях. А ещё — мне всегда было с ней легко.

— Всё, — говорит она, аккуратно складывая тряпку и вешая её на кран. — Ты не против, если я пойду?

— Всё в порядке, — успокаиваю я её.

— Твой отец смотрит запись гонок.

— Спасибо.

Она присаживается передо мной и кладёт руку на моё плечо.

— Саванна, ты всего лишь одна. Ухаживать за отцом в одиночку — огромная ответственность. Ты можешь просить о помощи.

Я улыбаюсь, но глаза остаются пустыми.

— Я знаю.

— Точно? Тебе всего двадцать два. А ты работаешь без отдыха, чтобы заботиться о нём. — Она сжимает моё плечо — так, как это сделала бы мать. — Ты должна жить. Это твоё время. Не позволяй молодости ускользнуть.

Я перевожу взгляд с её глаз на её губы, смахиваю влагу с щёк.

— Кому-то ведь нужно о нём заботиться. Кроме меня, у него никого