бы хоть еда на столе была! — она носилась по трейлеру, хлопая дверцами и швыряя вещи.

По ногам потекла тёплая струйка. Мама будет ещё злее, если узнает, что я описался, но я не мог сдержаться. Не когда так страшно.

Свет в щели между дверцами пропал — мама заглянула внутрь.

— Нашла тебя, гадёныш.

Она распахнула дверцы, схватила меня за лодыжку и вытащила. Я грохнулся на пол, но мама даже не проверила, не больно ли мне. Ей было всё равно. Вместо этого она подошла к раковине, схватила бутылку с жидким мылом и заставила меня открыть рот.

— Нет, мамочка, пожалуйста.

Я захлёбывался, её пальцы впивались в щёки.

— Глотай, сопляк. Вот что бывает за то, что ты испортил мне жизнь.

Горький вкус заставил меня давиться. Но её лицо не смягчилось. Она поставила мыло обратно и потащила меня в крошечную ванную в конце трейлера.

— Описался. Сколько раз я говорила, что это недопустимо?

Её руки причиняли боль, когда она стаскивала с меня одежду. Потом она засунула меня под душ и включила ледяную воду, не выключая, пока я не завизжал и не расплакался.

Я скулил, съёжившись под потоком воды, а она направляла душ мне в лицо. Мама смеялась. Мама всегда смеялась, когда я плакал.

Наконец она выключила воду и встала надо мной, скривив губы.

— Какой же ты уродливый.

Я спрятал лицо в локте, когда она вышла и захлопнула дверь. Щелчок наружного замка пробежал холодом по спине. Иногда она оставляла меня здесь на целые дни — мокрого, голодного, дрожащего от холода.

Губа дрожала, хотя я пытался быть сильным.

Обхватив колени, я тихо плакал, струйки воды стекали с волос. Я ненавидел маму, но всё равно хотел, чтобы она любила меня. Других детей мамы любят. Почему моя — нет?

3

Саванна

Густая, тяжёлая тишина повисает в комнате. Слова Робби висят в воздухе. Резкий кашель охранника ненадолго разрывает её, но она тут же смыкается вновь, обвивая моё сердце, словно плющ. Я пытаюсь представить человека перед собой четырёхлетним мальчиком — голым, дрожащим от холода, с окровавленными коленями и слезами на щеках, запертым в ванной.

Беглый взгляд на диктофон подтверждает: запись идёт. Я смотрю на него, пока тихо спрашиваю:

— Когда мама впервые начала причинять тебе боль?

Хотя он сам согласился на интервью, вопросы о его детстве кажутся почти что вторжением. Робби молчит, пока я не поднимаю на него глаза. Его тёмный взгляд пригвождает меня, а пальцы скользят по запястьям, будто он до сих пор чувствует на них следы наручников.

— Мои самые ранние воспоминания — это мама, унижающая меня. Вешанье замков на шкафы, чтобы я не искал еду. Или подгузники, которые не меняли днями. Она была изобретательна в наказаниях.

— Никто не знал?

— Никтоне хотел знать. — Я хмурюсь, но он продолжает прежде, чем я успеваю ответить: — Я вырос в трейлерном парке. Мама сидела на таблетках, отец был алкоголиком, который еле держался за работу. Их ситуация не выделялась. Все там жили одинаково жалко.

Я скольжу взглядом по его лицу, отмечая морщинки у глаз и седину у висков, закусываю губу.

— А отец? Он редко бывал дома, да?

— Сначала пытался, но к моему подростковому возрасту его уже не было.

— Он не спрашивал про замки? Или грязные подгузники?

Робби поскрёбывает короткую бороду и смотрит в окно. Впервые с начала интервью он отводит взгляд, и я чувствую, будто камень свалился с плеч. Но через мгновение его глаза снова на мне, и мне приходится напрячься, чтобы не ёрзать.

— А у тебя, мэм, было идеальное детство? Белый забор, розовые кусты под окнами?

— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, — отвечаю я, подавляя дрожь в пальцах.

Не смутившись, Робби наклоняется вперёд, локти на столе. Мускулы напрягаются под тканью рубашки.

— Просто интересно… Почему ты на самом деле согласилась на это интервью?

— Это громкое дело. Любой репортёр мечтает заполучить тебя. Глупо было бы отказываться.

— Ты задаёшь не те вопросы.

Я не могу оторваться от тьмы в его голубых глазах, глотаю.

— Какие вопросы мне стоит задать, Робби?

— Самый простой. Почему я запросил именно тебя, а не одного из десятков репортёров вашей газеты?

Сердце дёргается.

— Это не важно.

— Напротив, это единственное, что важно.

Я сжимаю челюсть, выпрямляюсь.

— Хорошо, Робби. Почему ты выбрал меня?

Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Он изучает меня так пристально, что по спине бегут мурашки.

Но в этом есть что-то… не отталкивающее. Никто прежде не смотрел на меня так, будто хочет раскопать все тайны — каждый слой под карими глазами и фальшивой улыбкой, которой у меня сейчас и в помине нет.

— Думаю, ты выбрал меня, потому что я подхожу под профиль твоих жертв, — смело говорю я.

Его губа дёргается.

— Вот как?

— Да… — Голос звучит слишком сдавленно. — Карие глаза, тёмные волнистые волосы. Двадцать с небольшим. Женщины, похожие на твою мать.

— На мою мать, — повторяет он, не сводя с меня глаз.

Меня пугает, как мало эмоций на его лице. Совсем ничего.

— Ты думаешь, женщины, которых я насиловал, пытал и убивал, напоминали мне мать?

— Ты оспариваешь моё наблюдение?

Стул скрипит под его весом, когда он откидывается назад, проводит пальцами по бороде. Раздаётся лёгкий скрежет. Я стараюсь не сжимать бёдра под столом.

— И ты предполагаешь, что ты похожа на мою мать?

— Так скажи мне сам, Хэммонд.

Его язык медленно скользнул по нижней губе. Он тянет с ответом, но я могу играть в эту игру не хуже — я жду. Не знаю, почему он запросил именно меня, если только чтобы вывести меня из равновесия. Но я не та неопытная журналистка, что сбежит при первом намёке на давление. Я выдержу. Здесь есть надзирающий офицер. Я в безопасности.

— Ты слишком мягкая, чтобы походить на мою мать.

— Мягкая? — Мне не нравится, что его слова задевают. — И в чём это проявляется?

— Ты дрожишь, как осиновый лист, с тех пор как я вошёл. Едва можешь удержать взгляд, не покраснев, а большой палец у тебя кровоточит — грызёшь кутикулу, да?

Неосознанно я опускаю взгляд. Действительно, на пальце алеет капля крови. Я подношу его к губам, слизывая её. Робби не пропускает ни одного движения.

— Я не всегда такая, — возражаю я, пряча дрожащую руку на коленях. — Умею быть жёсткой.

Уголки его губ вновь дёргаются. Он наклоняется вперёд, локти на столе, и наконец отвечает на мой