на стол. Бросив последний взгляд на скучающего офицера у двери, который смотрит прямо перед собой в никуда, нажимаю кнопку записи.

Робби наблюдает за мной с легкой ухмылкой, как будто знает, какое впечатление производит на меня. Как же меня нервирует его присутствие. В нем есть какой-то магнетизм, который заставляет меня нервничать. Он опасен, но я поняла это, как только он вошел в комнату. Каждая клеточка моего тела знала это.

Откуда взялась идея, что серийные убийцы — это неряшливые, неуклюжие в общении лысеющие мужчины средних лет? Робби Хэммонд привлекателен и находится в хорошей форме.

Какая-то часть меня также испытывает трепет от осознания того, насколько он опасен.

Робби продолжает наблюдать за мной, и я стараюсь не ерзать под его пристальным вниманием. Возможно, за время пребывания в этом жалком месте он видел не так уж много женщин.

— Расскажи мне о себе, Саванна? — просит он.

Мои щеки вспыхивают, когда я открываю и закрываю рот, удивленная его прямотой.

— Мы здесь, чтобы поговорить о тебе, Робби. Ты просил об этих интервью, помнишь?

Он указывает подбородком на мой бейдж с именем.

— Это недавняя фотография. Тебе, должно быть, чуть за двадцать. Ты работаешь здесь меньше полугода?

— Я знаю, что выгляжу молодо, — отвечаю я. — Но разве так заметно, что я новичок?

Его губы подергиваются, и он пожимает плечами.

— Репортеры обычно приходят подготовленными.

— Я подготовлена, — возражаю я.

Он ничего не говорит, но его нахмуренный лоб раздражает меня. Стряхивая воображаемую пылинку со своих черных брюк, я снова откашливаюсь.

— Что заставило тебя решиться на интервью, Робби? Почему именно сейчас?

Почему я?

Я смотрю на него сквозь тонкие ресницы, пока он продолжает молчать.

Голосом, мягким, как мед, говорит:

— Мне суждено умереть, мэм. Ты представляешь, каково это? Просыпаться каждое утро, зная, что день приближается.

В ответ быстро качаю головой.

Робби долго смотрит на меня, оценивая. В этой комнате нет кислорода.

— Это заставляет многое переосмыслить.

— Например, что?

Он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Это действие привлекает мое внимание к напряженным мышцам.

— Я чудовище. Не сомневайся. То, что я натворил... — Слова повисают в воздухе. Мрачные и зловещие. Я цепляюсь за каждое их слово, за каждый вздох, за каждое легкое движение его тюремной одежды. — Ответ на твой вопрос прост: «я не знаю». — Он наклоняется ко мне через стол, меня окутывает его запах.

Там, в реальном мире, мужчины пахнут дешевым одеколоном, отчаянием и кондиционером для белья. Этот мужчина, этот убийца, пахнет мылом, легким потом и еще чем-то, присущим только ему. Что-то по своей сути мужественное и неукротимое.

Я стараюсь не вдыхать его, но это невозможно, когда его аромат сгущается утолщается и темнеет вокруг меня, как грозовая туча.

— Семьи жертв где-то там. Семьи, чьи миры разлетелись вдребезги из-за меня. Я обязан сказать им правду. Мою правду. — Затем он отседает, расслабляясь в своем кресле, и мои легкие, испытывающие нехватку кислорода, жадно вдыхают.

До меня доходит, что я не в своей тарелке, что с моей стороны было глупо думать, что у меня есть все необходимое, чтобы взять интервью у такого известного и пугающего человека, как Робби.

Я не могу не смотреть на его руки с жилками и длинными пальцами. Руки, которые убивали. Руки, которые причиняли боль и страдания.

У меня что-то трепещет между ног.

Трепет, которого не должно быть.

— Тогда расскажи мне свою правду, Робби. — Я поднимаю на него глаза. — Как все это началось? Расскажи мне о своем детстве. Какими были твои родители?

2

Робби

4 года

— Ты только и делаешь, что работаешь. Ну и где деньги, Фрэнк? Оглянись! Почему мы до сих пор живём в этом дерьмовом трейлере? В холодильнике даже еды нет. Почему?

Я смотрел в щель шкафа, где прятался. Где прятался всегда, когда мама с папой ссорились.

Мама, с её жидкими коричневыми волосами и размазанной тушью, смотрела на папу ледяными серыми глазами — так она смотрела только перед тем, как сделать мне больно. Но папу она не тронет. Он слишком большой.

Она ткнула его в грудь, искажённая злостью.

— Потому что ты спускаешь всё на бухло и шлюх! Вот почему!

— А ты почему не найдёшь работу? Вылезай из своей спальни, перестань глушиться таблетками! А Робби? — папа огляделся. — Где он? Спорим, ты даже не знаешь.

— Не смей! — зашипела мама. — Не смей выставлять меня плохой матерью, когда тебя никогда нет дома! Когда ты в последний раз проводил с ним время? Когда в последний раз ужинал с нами?

Папа скривился.

— Ты не готовишь, так что не неси эту чушь!

Колени горели. Вчера я упал на улице и теперь не мог перестать ковырять засохшие корочки, пока они снова не начинали кровоточить.

— Может, я бы готовила, если бы ты хоть раз был дома.

— Заткнись. Если бы я не пахал как проклятый, ты бы уже на улице жила.

— Иди ты нахер! — мама завизжала так громко, что наверняка было слышно снаружи. Я прижал ладони к ушам и начал считать до десяти. Сердце колотилось. В шкафу было слишком тесно, чтобы раскачиваться, а это помогало, когда было страшно. Просто качаться и закрывать уши, чтобы не слышать криков.

Но мама не останавливалась, и я молился, чтобы она замолчала.

С последним проклятием папа выбежал из трейлера, хлопнув дверью.

— Тварь! — мама крикнула ему вдогонку, и наконец в комнате воцарилась тишина. Но не спокойная. Её тяжёлое дыхание и сжатые кулаки скрутили мне живот в узел. Я убрал руки от ушей и отполз подальше от щели. Прячась в темноте, старался не шуметь, чтобы меня не заметили. Но мама знала меня слишком хорошо.

Её голос прозвучал как нож.

— Я знаю, где ты, Робби. Выходи.

Я не шевелился. Страх сковал меня.

— Выходи, Робби. Мама больше не будет просить.

Затаив дыхание, я прижал колени к груди и вонзил грязные ногти в кожу. Мама пугала меня, когда злилась. После ссор с папой она всегда делала мне больно.

— РОББИ! — она взревела, и я вздрогнул. — Выходи, маленький ублюдок! Не заставляй меня искать тебя!

Я дрожал, зубы стучали.

Мама вздохнула, провела рукой по лицу, потом рванулась к плите и схватила грязную сковороду.

Она швырнула её на пол. Грохот заставил моё сердце бешено колотиться. Я зажмурился и спрятал лицо в сгибе локтя.

— Неблагодарная мразь! Это всё из-за тебя, знаешь? Из-за тебя мы с папой ругаемся. Если бы ты исчез, у нас