Он усмехается, выдерживает паузу — будто намеренно усиливает давление в моей груди — и наклоняется ближе.

Его мужской запах окутывает меня, когда он хватает край стола. Я не могу дышать. Не могу думать.

— Есть способы вскрыть разум и без физического контакта. — Его голос становится тише, обволакивающим. — Ты думаешь, я тебя не вижу, Саванна? Что не замечаю, как дрожит твоё дыхание на губах, потому что ты боишься вдохнуть?

Время будто останавливается, когда он слегка наклоняет голову.

— Это... ничего серьёзного, — мой голос дрожит.

Его взгляд не дрогнул, всё так же прикован ко мне.

— Тогда почему ты тонешь?

Я непроизвольно вздрагиваю, и его глаза опускаются к моим губам. Он проводит языком по своим, будто чувствует мой страх на вкус.

— Я не тону.

— Ты тонула с той самой минуты, как переступила этот порог. Я — тот, кого ждёт смертельная инъекция. Но ты...ты уже мертва.

Я бледнею и отворачиваюсь. За окном серые тучи поглощают солнечные лучи, а ворон, подхваченный ледяным ветром, кружит в воздухе.

— Без обид, Робби, но ты меня не знаешь, — говорю я, вновь встречаясь с ним взглядом и скрещивая руки на груди, совершенно не заботясь о том, как это подчеркивает мою грудь.

Пуговицы на шелковой блузке натягиваются, но Робби продолжает смотреть мне в лицо. Я вся дрожу от его присутствия, в то время как он остается невозмутимым.

— Ты мне не доверяешь.

Я фыркаю и качаю головой.

— Ты серийный убийца, Робби. Конечно, я тебе не доверяю.

Он откидывается на скрипучем стуле, складывая мускулистые руки на груди, зеркаля мою позу.

— Тогда убеди меня, что ты не тонешь. Что в твоих глазах нет отчаяния.

На лбу у меня появляется морщина, пока я изучаю его. Мысли несутся с бешеной скоростью, пока я пытаюсь его разгадать.

— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. — Я проверяю время на телефоне. Уже прошло тридцать минут, а я еще не задала ни одного вопроса о нем самом. Отчасти это моя вина — после инцидента с Эллиотом я не могу сосредоточиться.

— Я отвечу на любой твой вопрос, если ты ответишь на мой.

Я прикусываю внутреннюю сторону губы, позволяя острой боли вернуть меня в реальность, и скольжу взглядом по его лицу. Сегодня его борода длиннее, а голубые глаза кажутся темнее обычного. Заметив мое замешательство, он усмехается одним уголком рта.

Робби играет со мной.

— Ладно. — Вздыхаю я, кладя телефон на стол. — У меня есть коллега, Эллиот. Скажем так, он не в восторге, что это дело досталось мне. — Он поднимает бровь, но молчит, давая мне продолжить. Я провожу зубами по губе и отпускаю ее, плечи расслабляются. — Сегодня он прижал меня в кабинете и сказал...что ты представляешь, как убиваешь меня во время этих...встреч.

Его пронзительный взгляд не дрогнул. Ни единой эмоции не промелькнуло на его лице.

— Он тебя трогал?

Я хмурюсь, бросаю взгляд на охранника и прочищаю горло.

— Не совсем. Он дернул меня за волосы.

Робби молчит, только мышца на его челюсти напрягается. Затем он отводит взгляд и проводит татуированными пальцами по бороде. Звук щетины будто разжигает огонь между моих бедер.

Я ерзаю на стуле, представляя, как эти руки покрываются кровью, как она размазывается по его подбородку, а его темнеющие глаза становятся последним, что я вижу.

5

Робби

Дверь трейлера со скрипом открылась, и мама вошла внутрь, впустив с собой холодный ветер. Зима приближалась.

— Робби, малыш, у мамы для тебя сюрприз, — сказала она.

Я оторвался от потрёпанного учебника по математике и широко раскрыл глаза, увидев в её руках маленького пушистого котёнка, который извивался в её крепкой хватке.

— Ну что, поздороваешься?

В груди что-то странно сжалось, когда я вскочил со стула и бросился к ней. Мама никогда не делала для меня ничего хорошего. Я не знал, как реагировать.

Она резко протянула кота мне, будто он вызывал у неё отвращение.

— Бери. — Я осторожно взял его из её рук и прижал к груди, забыв о урчании в животе. Я ничего не ел уже два дня — мама злилась, что мой учитель, мистер Джонс, начал беспокоиться о моём состоянии. В наказание она не пускала меня в школу. — Разве ты не дашь ему имя? — Мама прошла мимо, оставив за собой шлейф алкоголя и дешёвого парфюма.

Уткнувшись носом в шерсть котёнка, я наблюдал, как она открывает ящик. Она обернулась, ожидая ответа, и я лихорадочно соображал.

— Усик.

Она закатила глаза.

— Как оригинально.

Пока она копошилась в кухонных ящиках, я сел за стол с котёнком, проводя пальцами по его свалявшейся, испачканной грязью шерсти.

— Где ты его нашла? — спросил я, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

Счастье пугало меня сильнее, чем привычный страх. Оно бушевало внутри, такое огромное, что казалось — вот-вот захлестнёт с головой. Я быстро моргнул, сгоняя слабость. Мама ненавидела, когда я плакал.

Она ненавидела меня.

— Бродяга, — бросила мама, с силой захлопнув ящик. — Шлялся тут неделями, рылся в нашем мусоре и писал на стену трейлера.

Когда я заметил в её руке большой нож, пальцы перестали гладить котёнка. Страх сжал моё горло. Конечно, в нашем доме не было места счастью. Это был ад.

Мама подошла к нам с безумным блеском в глазах — тем самым, что светился больной, извращённой радостью. Ей нравилось ломать меня. И сейчас всё шло по тому же сценарию. В свои десять лет я уже понимал: мама вымещала на мне злость за собственные неудачи.

Свою ненависть к миру.

— Мам, нет… — взмолился я, голос сдавлен. Но она лишь крепче сжала рукоять, а губы её растянулись в мерзкой улыбке.

— Ты знаешь, что не так с этим котёнком?

Я покачал головой, пытаясь её успокоить, и прошептал дрожащее:

— Н-нет…

— Он слабый. Прямо как ты.

Котёнок заёрзал у меня в руках, его царапающийся писк разрывал сердце.

— Пора тебе избавиться от своей слабости, сынок.

Глаза расширились, я поднял котёнка со стола и снова прижал к груди. Я не мог позволить ей это сделать… но знал, что решение не за мной. Если я ослушаюсь, кто знает, когда она снова разрешит мне поесть? Она ударит меня. Отлупит папиным ремнём, как вчера — только в этот раз пряжкой, как и обещала. Выживание — это всё, что я знал. Всё, чему научился.

— Положи котёнка на ебаный стол. Хватит нянчиться с ним, как с ребёнком. Думаешь, я хочу, чтобы он гадил у нас