что ж, прекрасно. По крайней мере, объяснились. Как только устроюсь, перееду в общежитие.

Ему не хотелось обижать дядю Борю, но как иначе дать им всем понять, что отныне и навсегда он никому не позволит решать за себя?

Борис Иванович поперхнулся чаем. Полное лицо и шея стали багровыми.

— Стыдно! — крикнул он и двинул чашку от себя так, что она упала со стола. — Стыдно! Стыдно! Ты… Мы… Общежитие! Мальчишка! Наглец! Тетка о нем все глаза выплакала… В общежитие! Я тебе покажу общежитие!

Ваня молча взял совок, веник, смел осколки и выбросил их в ведро. Взрыв дяди ошеломил его и устыдил. Надо было как-то помягче, с раскаянием подумал он и сказал тихо:

— Не сердитесь, дядя Боря. Я не хотел вас обидеть. Но… вы же сами сказали, что обещали отцу…

— Что я ему обещал? — снова вспылил Борис Иванович. — Я ему обещал поговорить с тобой. И поговорил. И хватит. Никуда ты не поедешь, понятно? Я запрещаю тебе, понятно?

— Понятно, дядя Боря, — покорно сказал Ваня, еле сдерживая улыбку.

— Здесь будешь жить, сколько захочешь! Хоть до второго пришествия! А женишься — жену веди, детей, понятно?

— Понятно, дядя Боря.

— И все! И больше никаких разговоров на эту тему!

— Никаких, дядя Боря.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Да ну тебя! — сказал Борис Иванович. — Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезным?

— Иногда. Сейчас, например.

— Значит, работать и учиться?

— Только так.

— А если только учиться? Нужды в твоем заработке нет.

— Почему же, дядя Боря? Я ведь уже бреюсь. Надо же хоть на бритвы самому зарабатывать.

Глава десятая

Ваня проснулся — солнце било в глаза. Он испуганно вскочил: проспал подъем! И, беззвучно смеясь, повалился на диван — все! Кранты! Дома-а!..

В его комнате слышался негромкий храп. «Отсыпаются воины, — подумал Ваня, — и пусть! За всю службу им ни разу не удалось встать позже восьми. Даже в воскресные дни. Интересно, сколько сейчас времени?»

Ваня тихонько собрал постель, вышел на кухню, где слышался приглушенный разговор, и застыл, потрясенный.

Степа в Ваниных тренировочных штанах, достававших ему едва до щиколоток, повязанный вышитым розами льняным фартуком, стоял возле чертежной доски, уложенной плашмя на кухонном столе, и лепил вареники. Было удивительно, как ловко управляются его громадные неуклюжие лапищи с этой почти ювелирной работой.

А Мария Кирилловна сидела к доске боком, раскладывала по раскатанным кружочкам теста творог и с большим интересом слушала рассказ Степы о его ненаглядной Яблоневке…

— А на взгорье баштан… Кавуны у нас, Мария Кирилловна, як поросята с хвостиками. Выставили свои полосатые боки на солнышко и хрюкають…

— Не может быть!

— Це значить, что хтось уже той кавун разрезал, а вин, як взрежешь, трещить, ровно хрюкает…

Мария Кирилловна рассмеялась:

— Да вы поэт, Степан.

— Ни, я хлебороб, — возразил со скромным достоинством Степа. — А пид горою, Мария Кирилловна, пруд — ставок по-нашему. У том ставу карпов… как галушек в тарелке, нема куды ложку сунуть. Вот приидете до нас, сами увидите. За одно ручаюсь: вздохнете нашего воздуха — уезжать не захочете!

— О! Какая вкусная картина! — воскликнул Ваня.

Степан обернулся к нему, сияя выпачканным в муке конопатым лицом.

— Из кухонного жанру точно, Иване? Я такие картинки уже бачив в музее. На одной виноград, та лимоны ну, як живые. Ото ж мастер малював — золотые руки.

— Такие картины называются натюрмортами. В переводе: мертвая натура, — тоном музейного экскурсовода сказал Ваня.

Степа возмутился.

— Ты шо несешь, Иване? Разве ж фрукты та растения мертвые? Какой дурень то выдумал? — Он повернулся к Марии Кирилловне. — У нас в селе есть мужик… Знаете, Марья Кирилловна, есть такие люди, як уксус… Все ему плохо: холодно — не ладно, жарко — не хорошо. У собаки хвост мешает, у яблоньки ветки, а если в хлев зайдет, когда бабы коров доят, не поверите, молоко в подойниках скисает… Для такой людыны природа мертвая и есть. А ты, Иване, кого попадя не слухай.

Мария Кирилловна слушала его, ласково улыбаясь и кивая согласно. Ваня подивился, когда тетка успела приручить Степана? Вчера за ужином он молчал, как глухонемой, только мычал благодарно и краснел, когда тетка подкладывала в его тарелку то кусок индейки, то салат. Приглашая Степана, Ваня был уверен, что тетя Маша сумеет побороть Степину застенчивость, но чтобы так молниеносно… Даже Малахову потребовалась на это не одна неделя. Ай да тетя Маша! Как жаль, что она не может работать в школе.

— Нет, это ж надо такое сказать — фрукты та растения мертвые, — продолжал возмущаться Степа. — А почему тогда у одной хозяйки цветы с весны до осени цветут, хоть она, бывает, и полить их забудет, а другая все по науке старается, а не растут, и все тут!

— Почему, как вы думаете? — спросила Мария Кирилловна.

— А не полюбили цветы ее, ось почему. Не ласкова, значит, с ними. Моя мамо со всеми растениями разговаривает, як с дитями, так у нее, что в поле, что на огороде таки урожаи, что агроном за голову хватается. Якими такими, спрашивает, вы удобрениями пользуетесь, Матрена Афанасьевна? А мамо смеются: словом да руками… Камень и тот, сдается мне, живой… У нас в степу курган есть. Я, бывало, лягу да слухаю. Бормочет что-то там, внутри, сказать хочет. Он же, этот курган, скильки веков стоить, чего только не бачив! Жалко, мы слухать не навчились… Вы согласные, Мария Кирилловна?

— Конечно, Степан. Я тоже иногда об этом думаю. Живая и мертвая природа — это формальное разделение, а по существу… Правда, правда, Ванюша, не усмехайся! И вообще, что ты здесь делаешь? Иди умывайся, буди Николая. Как вы считаете, Степан, мы скоро сможем накормить их завтраком?

Степан поднял крышку и заглянул в кастрюлю.

— Вода закипает, — объявил он. — Иване, а ну давай в темпе! Ишь, разоспались на воле! Ты поулыбайся тут нам — живо на зарядку выгоню!

Ваня сыграл испуг и ретировался. Степан слов на ветер не бросает, с него станется и на зарядку погнать. Вот только куда? Это соображение его успокоило, и он направился к себе в комнату поднимать Колю. Но Николай, оказывается, уже проснулся сам и отжимался на прикроватном коврике. Ваня не стал ему мешать, чтобы не быть вовлеченным в мероприятие. И не только поэтому. Ему не терпелось позвонить Насте. Ведь она не знает, что он приехал. Этой весной им наконец поставили телефон. Как говорят: не было счастья, да несчастье помогло: Настин дед был инвалидом войны.