— Но откуда, тетя Маша? Я специально не сообщал, чтобы ты заранее не волновалась.

— Сама не знаю. А вот знала, и все! — Она засмеялась и, торжествуя, постучала сухим кулачком по выпуклому животу Бориса Ивановича. — А ты не верил! Жалко, пари не заключили, а то бы я выиграла!

В неярком свете матового светильника над входной дверью Мария Кирилловна, в белых узких брюках из плащевой ткани и легкой ситцевой кофточке, выглядела совершенным подростком. Но Ваня видел, как припухли у нее глаза, видно, сердце сдает. Тетка была перевозбуждена, и Ваня испугался, что это может кончиться нервным срывом. Он поспешно прибег к верному средству, которое безотказно приводило Марию Кирилловну в норму:

— Тетя Маша, мы жутко голодны. Покорми нас, пожалуйста.

— Да ты что, Иване… — дернулся было Степа, но Ваня глянул на него так, что Степан замолчал в растерянности.

— Что же вы молчали?! У меня все готово, я сейчас, сейчас… и даже индейка еще теплая!

— Да, да, — оживленно подхватил Борис Иванович. — Иван, веди товарищей к себе, а мы с Машей накроем стол… Да покажи ребятам архитектурные особенности квартиры, чтобы они чувствовали себя свободно.

Ваня повел ребят к себе. Проходя через гостиную, парни увидели на стене большую картину, написанную маслом в современной манере — большими мазками. На картине, раздвинув цветущие ветки шиповника, смеялась, подставив румяное лицо солнцу, беленькая девушка в красном сарафане.

Степан замер возле картины, держа в одной руке чемоданчик, а в другой ремень. Коля остановился возле двери в Ванину комнату и смотрел оттуда.

— Иване, це картина чи портрет?

— Портрет.

— А хто это? Из старины?

— Нет, Степа. Это моя сестра…

Коля поставил чемоданчик на пол и подошел ближе.

— Какое хорошее лицо. Счастливое… Где она? Ты никогда не говорил, что у тебя есть сестра.

Ваня подошел к двери и плотно прикрыл ее, опасаясь, что Мария Кирилловна может услышать.

— Двоюродная. Это дочка дяди Бори… Она погибла пять лет назад. Проходила студенческую практику на заводе, а там произошел взрыв… Тетя Маша раньше преподавала географию в школе, но после этого не смогла в школе работать. С мальчишками еще куда ни шло, а девочек увидит, начинает плакать и заговариваться…

— Понятно. — Коля еще раз взглянул на портрет. — Знаешь, Иван, тебе не стоило нас приглашать.

— Тот ж и я казав, — подхватил опечаленный Степа, — больна людына, а ты ей из армии такое беспокойство притащил. Давай, Микола, до Мишки перебираться.

— Подождите, мужики, вы же ничего не поняли! Для тети Маши люди, забота — самое лучшее лекарство. Вы что, не видели, как она сразу ожила, когда я есть попросил?

В комнату вошел Борис Иванович с огромным блюдом в руках, на котором лежали куски тушеной индейки. Следом за ним вошла оживленная, раскрасневшаяся Мария Кирилловна со стопкой тарелок.

— Мальчики, к столу! — весело скомандовала она. — Что я вижу — вы еще не переоделись? Ну-ка быстро! Индейка остынет и будет невкусной. Борька, принеси из кухни салат и салфетки. Слышал? Салфетки не забудь, да и хлеб!

Поздней ночью, когда Коля и Степан уже крепко спали в Ваниной комнате — один на раскладушке, а другой на кровати — себе Ваня постелил на диване в гостиной, — Борис Иванович позвал его на кухню. Сам заварил крепкий чай, достал конфеты, печенье и предложил:

— Поговорим? Или устал? Тогда выпьем чайку и спать.

— Давайте поговорим. Если вы не устали, то я тем более.

— Вот и хорошо. Скажи, сынок, какие у тебя планы?

Ваня понял, что ради этого вопроса дядя и затеял это ночное чаепитие. Видимо, что-то беспокоит его. Но что?

— Планы у меня самые мирные, дядя Боря. Работать, естественно. Вот поговорю с комиссаром и определюсь, где и кем.

— А учиться?

— И учиться, конечно. Работать и учиться.

— Где?

Ваня насторожился. Еще в армии, размышляя о своей будущей жизни на гражданке, он не исключал, что родители, вернее, отец — от матери мало что зависело — может потребовать от дяди Бори, чтобы он отправил племянника после армии домой. И вряд ли дядя Боря будет противиться. Слишком высок и непререкаем для него авторитет старшего брата.

Ваня же твердо решил не возвращаться. Даже если дядя Боря, по настоянию отца, откажет ему в квартире, он верил, что с помощью комиссара устроится в общежитии при заводе. Что ему делать в Москве? Конечно, Ваня любил мать, уважал отца, но… в самое трудное время отец сам отказался от него. Ну, если не совсем, то почти… И сам. Не отец, а комиссар, Настя, дядя Боря, тетя Маша, Сергей были рядом, когда он запутался в собственных поступках и готов был объявить войну всему миру…

Нет, в Москве ему определенно делать нечего. Все его друзья в Ленинграде. И его настоящий дом тоже в Ленинграде.

— Что значит: где? — спросил Ваня. — Имеется в виду институт или место жительства?

Борис Иванович насупился, встал, подошел к раскрытому окну и повернулся к Ване спиной. Стоял, потирая ладонью грудь под расстегнутой пижамой, словно у него болело сердце, и молчал. Ваня видел, что дяде трудно говорить, но тоже молчал, не желая облегчать ему задачу. Да и разбирало зло: снова что-то там решили за его спиной…

— Видишь ли, сынок… Как бы тебе это объяснить? — осторожно начал Борис Иванович, но не выдержал, повернулся к Ване и рубанул прямо: — Георгий настаивает на твоем возвращении домой! Вот какой камуфляж…

— Настаивает? Прекрасно. А вы?

— Что я? Он твой отец… Он любит тебя.

— Да что вы?! Неужели?!

Борис Иванович рассердился:

— Не балагань!

— Извините, дядя Боря. Не буду. Помните, когда я однажды ругал последними словами «Зенит» за проигрыш, вы сказали мне: «Прекрати. Надо любить свою команду не только тогда, когда она выигрывает, но и когда проигрывает». Помните?

— Помню. Какое это имеет отношение?

— Прямое. Когда я проигрывал, где была любовь отца? Ведь то, что я попал к комиссару — дело случая… Мог бы и не вытащить счастливый билет, что бы со мной тогда было?

Борис Иванович плеснул в стакан заварки из маленького фарфорового чайника и поспешно хлебнул.

— А ты злопамятный, — ошеломленно сказал он.

Ваня досадливо поморщился. Здрасте, приехали…

— Ошибаетесь. Отец не сделал мне зла. Напротив, я, скорее, ему благодарен… Но мой дом теперь здесь. И если вы не против…

— Ты с ума сошел! — перебил его Борис Иванович. — Я против? И я, и Маша были бы только счастливы… Но я обещал Георгию, вот какой камуфляж. Обещал.

— Ну