нездорова людына. А мы ввалимся аж у трех — прибирай за нами. Ни, Иване, не хорошо ты придумав.

— А мы дневального назначим посуду мыть и в комнатах прибирать. Да еще на кухню в помощь тете Маше. Твоя мать, наверное, сама белье стирает?

— Та сама. Кто ж за нее стирать будет?

— Ну, вот видишь? А у нас прачечная. Тетке никаких забот. Но зато, Степа, мы с тобой в Эрмитаж сходим…

Этот довод сразил Степу. Но Ваня был уверен, не уговори он Михеенко остановиться у них, целеустремленный Степан, тайком от него и Мишки, ночевал бы на вокзале, но не уехал домой, пока «своими очами» не увидел «отот маятник, який сам по себе качается», «отых коней, яки стоять дыбки и не падають» и «отот Эрмитаж с такими гарными картинами, що весь мир приезжает на них посмотреть». Вот такую программу наметил себе Степан еще на первом году службы. А вся рота знала, что не было еще такой программы, которую Степан наметил бы для себя и не выполнил.

На привокзальной площади было просторно, но когда они вышли из автобуса на Большой Зелениной, Ване, после двухлетней жизни в лесу на вольном воздухе, показалось, что он попал в каменный мешок. Словно город за эти годы стал тесен ему в плечах.

Видимо, такое же ощущение появилось и у ребят. Они замолчали и подтянулись ближе к Ване. Он представил себе, как они выглядят со стороны, — получалось ничего. Есть на что посмотреть: три бравых солдата в парадной форме, с аккуратными чемоданчиками в левой руке, в начищенных до зеркального блеска ботинках, идут в шеренгу по улице — только что искры не высекают каблуками из диабаза… И крепко пожалел, что никого не предупредил о своем приезде, — так захотелось вдруг, чтобы увидели его сейчас и комиссар, и Настя, и Сергей… Через несколько минут он навсегда снимет форму, тетя Маша, аккуратно завернув ее в простыню, спрячет в шкаф, и никто из них так никогда и не увидит, какой великолепный солдат из него получился…

Надо было дать телеграмму… Да и тетя Маша станет нервничать, что ничего не приготовила к его приезду, тем более что он явится не один. Это-то как раз и не важно. У них принято приводить в дом всех, кого считаешь нужным, не спрашивая разрешения. И тем, кого ты привел, в доме всегда будут рады. А иначе, какой же это твой дом? Впрочем, хватит переживаний, сказал себе Ваня, у тети Маши всегда найдется чем накормить трех голодных парней. Точнее, солдат. Главное — он дома!

— Ну и хоромина у тебя, Иване! — Степа в удивлении остановился посреди первого двора. — Это ж чистая фортеция! И богато народу в ней скрывается?

— Понятия не имею.

— Як это — не имеешь? — поразился Степан. — Та я у себя в колхозе усих до одного знаю. Это ж надо — в одном доме и не знаешь. Как же вы так живете?

Ваня усмехнулся Степиной наивности.

— В этой хоромине людей на пять твоих колхозов наберется.

Дом и в самом деле напоминал могучую четырехугольную крепость, разделенную внутри флигелем на два двора. Четыре длинных, как тоннели в горах, арки — две под флигелем и по одной с фронта и тыла крепости — прошивали массив насквозь, и машины разъезжали по дворам, как по улицам. Фасад крепости был разукрашен орнаментом из голубой и бордовой керамики, а тыльная сторона выходила на пустырь, за которым до самого горизонта тянулись красные корпуса заводов, заводиков, и яростно, днем и ночью, дымили трубы, словно воткнутые в землю гигантские сигары.

Степан критически осмотрел выщербленные ступени лестницы, исцарапанные драматическими словами стенки старенького лифта.

— Ни, я так жить не хочу, — со вздохом заключил он. — Оно ж и видно, что каждый тут у вас сам по себе… У нас, хлопцы, если с кем беда — всем миром помогаем, а у вас як же, если в одном доме живете и друг дружку не знаете?

— У каждого на работе есть коллектив, друзья, — несколько раздраженно ответил Ваня, не понимая, почему Степан прицепился к их привычной городской разобщенности?

— Так то на работе… А до дому прийшли и как в нору спрятались? Тяжко мне, Иване, среди вашего камня. Я, мабуть, завтра до Эрмитажу схожу и сразу домой подамся… На волю хочу. У нас выйдешь в поле, а в грудях аж гудит от воздуха! А шо, хлопцы, поихалы со мной?

Коля ласково похлопал затосковавшего Степана по мощному плечу.

— Погоди, друг. Мы еще сюда не приехали, а ты уезжать наладился. Несерьезно, Степа. Да и не красиво чужой дом хаять, не по-товарищески.

Степа смутился. Лицо его стало багровым.

— Не серчай, Иване… Что-то у меня мозги помутились.

Ваня кивнул ему, вытащил из кармана ключи, но передумал и позвонил.

За дверью послышались быстрые шаги, затем тихий голос:

— Кто там?

Ваня оглянулся на ребят, подмигнул и хотел было лихо отбарабанить заготовленную фразу: «Отставной солдат Иван Белосельский со товарищи!», но этот тихий голос за дверью мгновенно вышиб из памяти бравую заготовку. Он задергал в нетерпении ручку и закричал:

— Тетя Маша, это я! Я приехал!

Мария Кирилловна ойкнула, покрутила замок и закричала нервным, паническим голосом:

— Борька! Иди скорее! Там Ваня! Ваня приехал! Я же говорила тебе, говорила!

Из глубины квартиры послышался неторопливый бас Бориса Ивановича:

— Так открой дверь!

— Я не могу, Борька!.. Руки не слушаются…

Коля со Степаном удивленно переглянулись. Дверь наконец распахнулась. Мария Кирилловна нырнула под рукой мужа и повисла на Ване, смеясь и плача.

— Наконец-то! Мальчик мой! А я весь день, как чувствовала, места себе не находила… Все ждала, ждала…

Ваня обнял тетку, прижался щекой к ее мягким, пахнущим ромашкой волосам и прикрыл глаза, не в силах совладать с охватившим его блаженством. Дома! Пока ехал — не верилось. А теперь — все! Дома!

— Ну, что ты, тетя Маша… Вот он я, живой и здоровый.

Борис Иванович согласно пробасил:

— Что здоровый, то здоровый. Меня перерос! А еще, говорят, в армии неважно кормят. Посмотри-ка, Маша, на этого солдата, на нашего бедного мальчика: щеки из-за спины видно!

Борис Иванович взял жену за плечи, оторвал от Ивана и сунул ей носовой платок. Она вытерла глаза и сказала в нос:

— Из-за спины… Худой как щепка! Проходите, мальчики, не обращайте на меня внимания. Это я от радости, что дождалась. Представляешь, Ванечка, что бы со мною