наверху, ломают головы, как лучше готовить рабочих. Зарплату отрабатывают. И комиссара никто клевать не станет…

— Значит… Ба, ты серьезно считаешь, что так будет лучше?

— Я не говорю — лучше. Я говорю — можно. Если ты, конечно, не уверен, что правда на твоей стороне.

Та-ак… Удар был крепким. У Сергея даже в горле запершило. Он поспешно встал, налил в стакан чаю и, прихлебывая, облокотился на плиту. Марина Павловна не шелохнулась. Сергей смотрел на ее круглую спину, на длинные тесемки фартука, повязанного поверх кофты, на круглую гребенку, воткнутую в седой кулачок волос на затылке, и чувствовал себя так, словно его только что нокаутировали.

— Тебе нечего сказать? — прервав тягостную паузу, спросила Марина Павловна.

— Есть, — сказал Сергей. — Правда на моей стороне, ба, в этом я уверен. Думаешь, комиссару приятно, что наша практика боком? Чему мы научились — шашлычницы паковать? Разве это дело? Три года в училище, а потом два года на заводе будут нас до ума доводить? А еще говорят: интенсификация, интенсификация… Да этой мадам в парике, инспекторше по техобучению, до лампочки и завод, и вся интенсификация! Ей же сытно и тепло ничего не делать за шкафом. Нет, ба, хэппи энда им не будет!

А Марина Павловна с горечью думала, что Сергей прав, хотя против него ополчатся многие, и в училище, и на заводе. Так всегда бывает. Если человек умеет мыслить самостоятельно, он иногда высказывает мысли, отличные от мнения окружающих. И его начинают давить. Особенно если это ученик, подросток. «Умнее других хочешь быть?» А почему бы и нет? Кого мы хотим воспитать — роботов? Так стране не нужны роботы. Стране нужно как раз то, за что воюет Сергей… Сначала давим, а потом говорим о подростках: не умеют думать, не мыслят… И самое страшное в том, что ребята вырастут, сядут на эти же должности и… цепочка замкнется. Что делать? Как помочь Сергею выстоять и не сломаться? Всю его сознательную жизнь она не позволяла себе вмешиваться в дела внука, чтобы не привыкал жить по чужой подсказке… Он всегда принимал решения сам. Что же делать? Если не удержать — побьют. Удержать — будет всю жизнь бить себя сам… И всю жизнь носить в себе стыд за то, что однажды испугался и словчил.

— Ты уверен, мальчик, что твой протест услышат?

Сергей в некоторой растерянности поскреб макушку и сказал искренне:

— Сначала был уверен, а теперь не знаю… А ты как думаешь, ба? Марина Павловна вздохнула и сказала, так и не решив для себя, как ей лучше поступить:

— Я бы, вообще, подождала, пока Виктор Львович выйдет на работу.

Сергей невольно взглянул на Вальтера, но Вальтер продолжал безучастно катать по столу хлебный шарик, ни словом, ни жестом не дав понять Марине Павловне, что ту же мысль он высказал Сергею еще утром. «Все-таки Валька настоящий, — благодарно подумал Сергей, — никогда не выпячивает себя за счет других». И спросил:

— А ты чего молчишь?

— Слова надоели, — не поднимая головы, сказал Вальтер, — одна сплошная говорильня: в школе, в ПТУ, на заводе, дома… а дело стоит.

— Здрасте! Мы о деле и говорим.

— А чего говорить — делать надо. Раз взялись.

Глава восьмая

Виктор Львович проснулся, когда домой начали возвращаться соседи. Он взглянул на часы: восемнадцать пятнадцать. Ничего себе, четыре часа проспал. И нога вроде меньше болит. Неужели вазелин помог? Видно, недаром отец все ушибы так лечил.

Первыми появились Журавлевы — мать и сын. Они жили в бывшей комнате Потаповны. Механик автобазы, незаметный, робкий человек, неожиданно вырвался из-под ярма и исчез в неизвестном направлении.

Потаповна горевала недолго. Даже оставшись без средств, не пошла работать. Когда все, что можно было из дома продать и проесть, было продано, Потаповна повязала цветастый шелковый платок с кистями, единственную вещь, с которой она не смогла расстаться, и отбыла на родину, в колхоз имени Парижской коммуны, что под Новочеркасском… Но имя ее осталось в доме навсегда. Даже те, кто поселился в доме после отъезда Потаповны, быстро приучались называть людей, живущих одним днем, без царя в голове: Потаповна или Потапович…

Мама Журавлева, маленькая строгая женщина, преподавала зоологию в школе, а ее вихрастый, светлоглазый сын Митя в этом году закончил первый класс и через несколько дней уедет на две смены в пионерский лагерь. Первый раз в жизни. И ждет этот день с нетерпением, потому что в пионерский лагерь ездят даже большие ребята. А пока Митя ходил с мамой на работу.

Митя тихонько поскреб пальцем дверь:

— Дядя Витя, можно к вам?

— Митя, — строго сказала мама, — там никого нет. Ты же хорошо знаешь, что дядя Витя на работе.

И нет… Я же слышу — он там дышит…

Виктор Львович удивленно хмыкнул. Ну и слух у парнишки!

— Заходи, заходи, Дмитрий!

Митя торжествующе влетел в комнату и изумленно уставился на больную ногу.

— Ой, что это с ней?

— Простудилась.

— А зачем вы ее полотенцем закутали?

— Чтобы не кашляла.

Митя недоверчиво покрутил головой и засмеялся:

— Я знаю, это вы шутите… Вы, наверное, со своими ребятами в футбол играли, спорим? Я тоже один раз в футбол играл, только большие ребята у нас мяч забрали и сами стали играть. Дядя Витя, угадайте, где мы с мамой были?

— В Африке?

— Ну да, Африка же далёко. В кино! Там один царь был, Петр Первый, у него еще усы, как у кота, и сапоги такие же… Он всех, всех победил! Что ли, он самый сильный был, да?

— Он не один был. У него армия была, и другие люди ему помогали.

— Да я знаю, знаю, — нетерпеливо перебил Митя, — у русских были пушки, а у немцев шведы. Русские ка-ак дадут из всех пушек, и все! Пусть еще только попробуют, правда? Дядя Витя, а ракеты у него были?

— Не было. Тогда ракет еще не было.

— Как это не было? Ракеты всегда были!

— Это для тебя, Митя, они, к сожалению, всегда были.

— Митя, иди обедать, — строго сказала за дверью мама Журавлева. — И не забудь вымыть руки.

И тут в комнату влетела баба Фиса с поварешкой и в новом красном фартуке с кружевными белыми оборками. Маленькая, шустрая, с острым носиком и быстрыми темными глазками, будто куница из бескрайних лесов Коми. Оттуда и привез ее в Ленинград после войны демобилизованный старшина Николай Савельевич, ныне слесарь-ремонтник Савельич со Станкостроительного.

Вообще-то она была Анфисой Петровной, но уже много лет