— Здесь я! Подождите!

От казармы бежал Сашка. Он уже с месяц как не хромал, не жаловался на боль в пояснице и теперь резво несся по утрамбованной красной щебенкой аллее. За ним двое молодых рысью волокли громадный коричневый чемодан, с отпечатанными по трафарету белыми буквами: ДМБ.

И провожающие, и отъезжающие обалдело примолкли, увидев великолепного Сашку.

Молодые с трудом подняли Сашкин чемодан и перекинули через борт. Он упал с каменным стуком.

— Тю! — сказал Степа Михеенко. — Шо у тебя там?

— Кирпичи со стройки уволок, — серьезно сказал Мишка, — приедет домой — виллу построит.

Не обращая внимания на насмешки, Сашка осторожно забрался в кузов и подошел к заднему борту.

— До свидания, товарищи! — крикнул он, поднимая в прощальном приветствии руку. — Служите так же хорошо, как служили мы! Не щадя своих сил и здоровья!

Солдаты буквально повалились на траву от хохота. Все, даже новобранцы, знали, как ловчил Микторчик два года, чтобы увернуться от службы. Кличка Полковой Шланг говорила о многом даже непосвященному в Сашкины похождения.

Так под общий хохот и шутки Леопард вывез их из части и взял курс на станцию.

Ваня сидел на чемоданчике у заднего борта и смотрел, как исчезают за соснами белые дома военного городка. Вон в том, двухэтажном, с зеленой вывеской Военторга, еще недавно жили в офицерской гостинице Малахов и Хуторчук… Два офицера, вернее, два человека, о которых Ваня вряд ли сможет когда-нибудь забыть.

Рядом с гостиницей, в единственной на весь городок башне-многоэтажке, — подполковник Груздев со своей женой, библиотекарем Светланой Петровной… Сколько интереснейших диспутов по книгам она устраивала! Парни вначале неохотно отзывались на приглашения принять участие, но Светлана Петровна умеет под шутку разговорить любого — после первого же диспута отбоя не было от желающих… Даже недотепа Павлов с его замедленной реакцией на все, кроме еды, высказался однажды, что вот, мол, автор пишет: любовь, любовь… А как отличить настоящую любовь от ненастоящей? Вдруг ошибешься? И всю жизнь потом страдать? И никто над ним не смеялся. Все знали, что Павлов переписывается с одной хорошей девушкой из Калуги, даже фотографиями обменялись, но никак не решит — может ли это считаться настоящей любовью, если они в жизни еще ни разу друг друга не видели?

Леопард подбросило. Ваня схватился за борт, едва удержавшись на своем чемоданчике. Так… знакомые ухабы! Можно сказать — родные. В этом месте шоссе под прямым углом пересекает дорога, проложенная многотонной мостостроительной техникой через лес, к реке. Собственно, дорогой это можно было назвать только летом, да и то если оно жаркое, а весной и осенью даже тяжеленные КрАЗы буксуют, едва выбираясь из грязи.

Зато летом, если грязь высыхала, тянулись к горизонту ребристые гряды, точно спина бесконечного крокодила. Сколько езжено по этим грядам, сколько сбито о них сапог…

Первое время службы Ваня мечтал: если доживет когда-нибудь до светлого дня увольнения в запас — выбежит за КПП и заорет на всю Вселенную: «Братцы-ы! Иаконец-то! Сво-бо-де-ен!» Пусть кто-нибудь попробует только поднять его до солнца и погнать в любую погоду на улицу делать зарядку… Или заставит дневалить, когда все спят!

Если бы ему сказали тогда, что, возвращаясь домой, он будет столько же радоваться, сколько печалиться по оставшимся товарищам, по своему взводу, по всему, чем он жил эти годы, — он бы до слез хохотал над шутником. А скорее всего, обиделся: «Не держи меня за примитива».

Странная штука — жизнь… Что сегодня человеку плохо, завтра может оказаться — в самый раз. Так было с ПТУ, так оказалось и с армией. Интересно было бы заглянуть в будущее: что еще судьба поднесет ему на своей двуединой тарелочке?

Ваня взглянул на ребят. Лозовский и Михеенко сидели спина к спине. Степа задумчиво жевал соломину, а Мишка смотрел в небо. От небесной синевы белки его горячих глаз стали совсем голубыми.

Солдаты примолкли. Почти все обернулись и смотрели в ту сторону, где затерялась в лесу родная часть.

Поезд прибыл на Московский вокзал в половине двенадцатого. По времени поздний вечер, но огни еще не горели. Небо было тихим, розовым — не поймешь, то ли еще закат, то ли уже восход. По Невскому бродили стайки нарядной молодежи. На вокзальных скамейках пассажиры, в ожидании электричек, читали газеты.

Степа возбужденно вертел головой, постигал новое и тут же выкладывал свое мнение по этому поводу:

— Добре вы тут устроились с белыми ночами! Это ж сколько энергии экономите! На добрую ГЭС… Эх, нам бы такое привалило!

— А вам зачем? Чтоб на гулянке не перепутать Машу с Дашей или Олю с Полей?

Мишка подмигнул Ване. Он любил подначивать Степана. Бесхитростный Михеенко начинал догадываться, что его разыгрывают, когда вся рота уже лежала от хохота.

— Тю на тебя! — добродушно сказал Степа. — Одни девки на уме. А наш председатель колхоза, що твой министр. Дай ему белые ночи в хозяйство, так он курей уговорит в две смены нестись, щоб таким, як ты, Лозовский, было с чего яишницу кушать.

Коля и Ваня прыснули от смеха над обескураженным Мишкой. Получил? Оказывается, Степа тоже кое-чему за два года научился. Подшучивая друг над другом, они помогли Микторчику дотащить его сундук до воинской кассы. Сдать его в камеру хранения Сашка отказался наотрез: «Обокрадут», — категорически заявил он. Ребята тут же распрощались с Микторчиком, не испытывая ни радости, ни печали.

Они вышли на площадь. Мишка нервничал.

— Братцы, я пошел на такси. Мать ждет, — сказал он. — Завтра созвонимся. Смотри, Иван, если что не так, давай ребят ко мне. Места хватит.

— Двигай, — сказал Ваня, — до завтра. Пошли, мужики, на автобус. Пока очередь на мотор подойдет, мы дома будем.

Еще в полку Ваня уговорил Колю и Степана хоть несколько дней погостить у него. Коля принял приглашение сразу, не колеблясь: удобно не удобно. Он был человеком прямым и считал, раз человек приглашает, значит, знает, что делает. А Степу пришлось уговаривать. Сам щедрый, открытый, всегда готовый ринуться на помощь или разделить последний кусок, он до дикости стеснялся незнакомых людей и больше всего боялся причинить ненароком кому-нибудь неудобство.

— Ни, Иване, спасибо тебе, но я уж лучше другим разом прииду до Ленинграда.

— Зачем другим? Отсюда до Питера ближе, чем от твоей Яблоневки, что аж за Черниговом.

Степа вздыхал. Очень ему не хотелось обижать друга отказом, да и самого тянуло в Ленинград.

— Так-то воно так… Да ты сам казав, что тетка твоя