изящно продемонстрировал некомпетентность полицейского графолога. Случилось это в 1905 г. во время судебного разбирательства о банковских махинациях Патрика Риса, подделывавшего банковские чеки. Тогда Трендли предложил графологу обвинения найти среди предложенных 6 образцов почерка те, которые принадлежали руке Риса. Графолог обвинения выбрал 3 образца и доказательно обосновал свой выбор; после этого Трендли признался, что все 6 образцов он написал собственноручно. К этому приему он впоследствии прибегал неоднократно; чтобы дезавуировать заявления оппонента, Трендли нередко предлагал ему отличить почерк обвиняемого от имитации, которую он — Трендли — был готов выполнить на глазах присяжных. Как нетрудно догадаться, графологи обвинения всегда отказывались от подобных предложений.

Поэтому когда Джон Трендли занял место для допросов в зале суда, прокурор Ланиган прежде всего постарался его дискредитировать. Он начал с того, что напомнил обстоятельства процессов по «делу Патрика Риса» и «делу Эдварда Олмера», затем рассказал присяжным о «деле Томассона», при рассмотрении которого Трендли изменил мнение прямо в зале суда. Подытожив сказанное, Ланиган назвал поведение Трендли «провокационным» и заявил, что не верит в компетентность эксперта; на основании этого прокурор потребовал отвода графолога защиты.

К чести Трендли надо сказать, что он совершенно спокойно воспринял все эти эскапады прокурора, на обращённые к нему вопросы отвечал невозмутимо и корректно, и в конечном итоге эта сдержанность произвела сильное впечатление на присутствовавших в зале. Судья отклонил ходатайство прокурора как необоснованное и постановил заслушать эксперта. А послушать было что!

Трендли заявил, что человек, писавший письма с требованиями выкупа, был на самом деле левшой. Преступник пытался это скрыть и намерение своё осуществил успешно (что косвенно свидетельствовало о его прекрасных навыках имитатора почерков), но в одном месте он допустил ошибку: в письме N 2 первые четыре строки преступник написал левой рукой, после чего переложил ручку в правую руку. Трендли продемонстрировал присяжным, как это было проделано, и объяснил, что такая замена руки была вызвана, очевидно, удобством написания, возможно, злоумышленник писал на краю стола или в каком-то ином неудобном месте.

Далее эксперт защиты согласился с полицейским графологом в той части, что ряд букв и элементов слов в текстах анонимных писем действительно выполнены в манере весьма схожей с манерой письма обвиняемого. Но при этом другие буквы были совершенно не похожи на то, как их писал Хауптманн. Например, из 39 букв «k», встречающихся в анонимках, ни одна не соответствовала манере её написания Хауптманном. То же можно было сказать и про буквы «a» и «s»; в письмах с требованиями выкупа ширина этих букв превышает высоту, в то время как у Хауптманна наоборот. Трендли насчитал в текстах анонимок более 300 букв «s», и ни одна из них не соответствовала манере письма Хауптманна! И объективности ради, обвинению следовало бы указать в своём заключении на существование не только совпадений, но и несовпадений почерков!

Трендли подчеркнул, что почерк Хауптманна нетруден для подделки, и заявил, что готов продемонстрировать, сколь просто такую подделку выполнить. Примечательно, что обвинение не стало с этим спорить и не попросило графолога сделать имитацию.

Далее Трендли коснулся пресловутых «специфических грамматических ошибок» Хауптманна. Напомним, что Осборн, эксперт обвинения, считал, будто преступник, написавший анонимки, был довольно безграмотен, и его ошибки в точности повторил Хапутманн во время контрольного диктанта в ходе следственного эксперимента. Трендли объяснил присяжным, как появились эти ошибки в тексте, написанном Хауптманном: полицейские обязали обвиняемого в точности записывать диктуемый текст и проговаривали ошибки по буквам, например, «h-t-e» вместо «the» и прочее. И обвиняемый, в точности выполняя команду следователя, разумеется, повторил на бумаге диктуемые ошибки. Старый и недостойный полицейский трюк! Трендли прямо назвал экспертизу Осборна «подтасовкой».

Нетрудно представить, в какой ярости пребывало обвинение после такого заключения!

Когда пришло время перекрёстного допроса, прокурор Ланиган буквально с цепи сорвался — эта идиома выглядит здесь весьма подходящей. С наивозможнейшим сарказмом Ланиган поинтересовался, какими именно документами пользовался для своей экспертизы Трендли и как долго он держал в своих руках подлинники анонимных писем? Скрытый подтекст этого вопроса станет понятен, если сказать, что графолог защиты практически всё время работал с фотокопиями писем и лишь накануне выступления в суде получил доступ к их оригиналам. Трендли не смутился и спокойно ответил, что оригиналы смог получить всего на 2 часа, и не без колкости заметил прокурору: «Вы же лично препятствовали мне в допуске к материалам расследования».

Обвинению не удалось подорвать то благоприятное впечатление, которое произвело на присутствующих заключение Трендли. Эксперт защиты был убедителен до такой степени, что его противники не высказали ни одного возражения по существу сделанных им выводов. Не подлежит сомнению, что указание на то, будто писавший анонимки был левшой, оказалось для Альберта Осборна полной неожиданностью; вместе с тем полицейский графолог не нашел в себе мужества оспорить это заключение Трендли. Тем самым он не только признал компетентность эксперта защиты, но и косвенно согласился с его выводами. Однако следует признать, что выступление Трендли было единственным светлым пятном на всём протяжении пятинедельного судебного процесса. Всё остальное выглядело для Хауптманна беспросветно.

В этом месте нельзя не сказать и о том, что в распоряжении защиты имелась ещё одна очень интересная графологическая экспертиза, которую провёл Джесси Пеллетро (Jessy W. Pelletreau), привлечённый к защите Ричарда Хауптманна ещё в декабре 1934 года. Родился Пеллетро в октябре 1892 года в семье потомков французского беженца-гугенота Элиаса Пеллетро, прибывшего в Северную Америку ещё аж в 1687 году, то есть почти за 90 лет до обретения колониями независимости, так что Джесси Пеллетро был американцем в большей степени, чем абсолютное большинство «настоящих американцев». Джесси по своему базовому образованию являлся гравёром, но будучи человеком разносторонних дарований, быстро вышел за узкие рамки профессии и увлёкся трасологией — новым в то время направлением криминалистики, которое можно назвать «наукой о следах». Он состоялся как эксперт-баллистик, делавший заключения о происхождении уникальных следов нарезов на оболочке пули от конкретного ствола огнестрельного оружия, а кроме того, показал себя как отличный эксперт-графолог. В последнем ему очень помогло образование гравёра, требовавшее работы с мощной оптикой и максимального внимания к мелочам.

Джесси Пеллетро подготовил очень интересное экспертное заключение, но… но защита Хауптманна отказалась представлять его суду. Сейчас нам очень сложно сказать, что именно побудило Рейлли поступить так, по-видимому, он посчитал заключение Трендли настолько успешным, что любое дополнение к сказанному им окажетсмя излишним.

Тем не менее, экспертное заключение Пеллетро впоследствии стало известно и в своём месте будет сказано несколько слов о том, как именно это произошло, а кроме того, нам придётся сказать несколько о содержании этой самой экспертизы.

Теперь же вернёмся к хронологии событий.

Заключительная речь главного адвоката, произнесённая 11 февраля 1935 г., была сумбурна и малопонятна. Рейлли попытался оговорить всех, а подобная тактика была, безусловно, непродуктивной в условиях данного процесса. Адвокат напал на Бетти Гоу и её друга Реда Джонсона, затем обвинил Кондона («никто никогда не видел, как Кондон получает письма, всегда Кондон один, всегда один. Что бы Кондон не делал, он это проделывал в одиночестве» и тому подобное), потом перескочил на Изадора Фиша и фактически, произнеся большую и долгую речь, умудрился ничего не сказать в защиту Хауптманна. Безусловно, уровень этой речи, степень проработанности фактического материала, были совершенно недостаточны для процесса подобного уровня сложности.