Между тем к концу января Хауптманн стал испытывать всё большее разочарование в своих защитниках. Жене, посещавшей его всё время, пока длился суд, он сетовал на то, что фактически не может даже обстоятельно поговорить с ними. С Рейлли и Флемингтоном обвиняемый встречался только в зале суда, на все его предложения повидаться «с глазу на глаз», дабы обсудить стратегию защиты, они отвечали отказом ввиду недостатка времени. Лишь Ллойд Фишер периодически встречался с Хауптманном вне стен зала суда, но адвокат признавался, что никак не может влиять на поведение своих нью-йоркских коллег.

Анна Хауптманн, супруга обвиняемого, присутствовала на судебном процессе и регулярно встречалась с мужем в тюрьме. Впоследствии — в радиопередачах и многочисленных интервью — она поведала массу любопытных деталей о закулисных нюансах «процесса века».

Своего рода «моментом истины» для защиты, проверкой её профпригодности, явилось заслушивание в суде результатов аутопсии и проведённой на её основе судебно-медицинской экспертизы. Её представлял уже упоминавшийся в настоящем очерке главный патологоанатом графства Чарльз Х. Митчелл, тот самый, кто по причине болезни пальцев доверил держать скальпель шерифу Свейзи. Он весьма бодро рассказал о том, как был опознан труп ребёнка, найденный утром 12 мая 1932 г. поблизости от дороги в Хоупвелл, и при этом ни словом не обмолвился о тех вопиющих противоречиях, которые рождало подобное опознание. Если предполагать, что найденное тело действительно принадлежало ребёнку Линдберга, то в таком случае не заросшая парантральными костями теменная область служила бесспорным доказательством ненормальности развития Линдберга-младшего и явно уличала во лжи как Бетти Гоу, так и чету Линдбергов, утверждавших под присягой, что исчезнувший ребёнок был совершенно нормален. (Вопрос о нормальности похищенного ребёнка прямо задавался Бетти Гоу, Чарльзу и Энн Линдбергам при их допросе под присягой в суде, и все они утверждали, что никаких отклонений в развитии Линдберга-младшего не наблюдалось). Если же считать, что свидетели не лгали и похищенный ребёнок был действительно нормален и имел сросшиеся теменные кости, то это означало, что возле автотрассы Роуз-роад было найдено тело другого младенца. А стало быть, аутопсия Чарльза Х. Митчелла никуда не годится!

Опытный адвокат ни в коем случае не позволил бы обвинению протащить ту экспертизу, которую озвучивал Митчелл. Несовпадения роста найденного трупа и исчезнувшего «ребёнка Линдберга», никем не объяснённый дефект развития парантральных костей давали защите уникальный шанс оспорить опознание трупа и тем самым снять с Хауптманна все обвинения в убийстве. Ибо нельзя обвинять в убийстве, не доказав сам факт убийства! При отсутствии трупа сына Линдберга министр юстиции Виленц не мог поддерживать обвинение Хауптманна в его убийстве. Опираясь на эту правовую норму, опытный и принципиальный адвокат был бы способен за 10 минут разрушить всё обвинение на процессе.

Но ничего подобного не произошло. Адвокаты Хауптманна абсолютно индифферентно заслушали судебно-медицинскую экспертизу и не предприняли никаких попыток отвести от подзащитного обвинения. Когда Хауптманн увидел, что Рейлли признал экспертизу, его изумлению не было предела. Как вспоминала Анна Хауптманн, её муж написал гневную записку адвокатам, в которой потребовал объяснений происходящему. Это был, пожалуй, единственный случай на процессе, когда он потерял самообладание.

Хауптманн во время перерыва обращается к Рейлли (фотография носит следы довольно грубого ретуширования, фон позади головы Бруно искусственно осветлён для лучшей контрастности).

Встреча, на которой настаивал обвиняемый, состоялась. Рейлли, правда, на неё не явился, а прислал вместо себя Флемингтона. Последний общался с Хауптманном не более 1/4 часа, после чего, сославшись на необходимость «поработать со стенограммой», распрощался и покинул узника. Хауптманн был потрясён поведением адвокатов. Он заявил своей жене, что отныне не сомневается в существовании заговора, целью которого является его осуждение любой ценой. Встреча Хауптманна и Флемингтона была их единственной встречей с глазу на глаз за почти что полтора месяца (с конца декабря 1935 г. по середину февраля 1936 г.). После неё обвиняемый впал в жесточайшую депрессию, из которой до конца процесса уже не выходил.

Типичным образчиком работы Рейлли как адвоката явился вызов в суд некоего Сэма Стреппоне, которому надлежало дать благоприятные для Хауптманна показания. Суть заявления Стреппоне сводилась к тому, что он якобы видел 14 мая 1933 г. Изадора Сруля Фиша с картонной коробкой в руках, точно соответствовавшей описанию той тары, в которую Чарльз Линдберг упаковал выкуп за своего сына. Сэм Стреппоне был владельцем небольшой мастерской по ремонту радио- и электротоваров, и в эту-то мастерскую и приходил Фиш, отдавший в починку свой радиоприёмник.

По версии Рейлли получалось, что Изадор Фиш — настоящий похититель сына Линдберга — получил выкуп 2 апреля 1932 г. на кладбище Святого Раймонда и более года — вплоть до мая 1933 г. — разгуливал по Нью-Йорку с коробкой из-под денег! Это выглядело, конечно, полным бредом, но Рейлли с большой помпой преподносил показания своего свидетеля. Как нетрудно догадаться, затея с вызовом Стреппоне в суд закончилась полнейшим крахом. При перекрёстном допросе этого свидетеля, состоявшемся 6 февраля 1936 г., быстро выяснилось, что он неоднократно (более 5 раз!) заключался в сумасшедший дом, причём однажды находился в строгой изоляции более 3 месяцев. Стреппоне был замечен в преследовании женщин, что дало основания присяжным видеть в нём человека, лишённого строгих представлений о нравственности. В результате показания Сэма Стреппоне прозвучали недостоверно и легковесно, и этот свидетель ничем не смог помочь Хауптманну.

Таким образом, получалось, что Рейлли носился с разного рода вздорными свидетелями и гипотезами (вроде виновности упоминавшегося выше Реда Джонсона, друга Бетти Гоу), но при этом игнорировал очевидные соображения, которые можно было реально обратить в пользу его подзащитного.

Одним из интереснейших эпизодов судебного процесса над Бруно Хауптманном следует признать графологическую экспертизу анонимных посланий с требованиями выкупа, которые получали Чарльз Линдберг и Джон Кондон. Мнения экспертов-почерковедов были заслушаны судом 31 января и 1 февраля 1935 г.

О содержании заключения графологической экспертизы, подготовленной обвинением, было уже упомянуто выше. В суде выступил полицейский графолог Альберт Осборн, который весьма живо изложил основные тезисы экспертизы, подкрепив их демонстрацией красочных планшетов. Осборн заявил, что писавший письма явно стремился изменить почерк, однако специфические грамматические ошибки, а также уникальные особенности написания букв, не поддающиеся изменению, позволяют однозначно утверждать, что автором писем был «именно Хауптманн и никто другой». Эксперт обвинения был настолько убедителен, что Вриленд — графолог защиты — отказался выступать после Осборна, заявив, что полностью разделяет мнение последнего.

Казалось, обвинение может торжествовать. Но адвокаты после короткого совещания попросили суд заслушать второго эксперта защиты — Джона Трендли.

Появление этого человека вызвало немалое волнение обвинителей. И тому были все основания. За 40 лет работы консультантом-графологом Трендли дал заключения по 388 уголовным делам. Абсолютное большинство его заключений даже не оспаривались противниками, столь высок был авторитет специалиста. Лишь один раз за всё время работы Трендли допустил ошибку — в «деле Эдварда Олмера» в 1927 г. он перепутал подписи жены и мужа, что привело к ошибке в датировании документа. Было известно, что Трендли — великолепный имитатор почерков; благодаря своему умению изменять почерк он как-то раз очень