и в последний раз на всём протяжении судебного марафона обвиняемый получил возможность говорить о себе сам, причём так, что его рассказ был услышан многими. И очень скоро выяснилось, что Хауптманн отнюдь не такой закоренелый негодяй-громила, каким его на протяжении трёх месяцев рисовала прокуратура.

Обвиняемый подробно рассказал о своей жизни, в том числе и о том, почему попытался совершить хищение весной 1919 г. в г. Бетюне, о своём нищенском прозябании в голодной и ограбленной репарациями Германии, о неудачной попытке отправиться в Америку без билета и, наконец, о том, как с 16 $ в кармане он в ноябре 1923 г. всё же достиг желанной цели. Обвиняемый очень подробно, но вместе с тем с достоинством, рассказал об обстоятельствах своего пребывания в США, заработках, времяпровождении и прочем. Доходам и расходам четы Хауптманнов в суде, вообще, было уделено очень большое внимание. Обвинение не смогло опровергнуть тот факт, что Хауптманны в материальном отношении далеко не бедствовали: муж и жена имели раздельные счета в банках, и к 1930 г. они располагали сбережениями в сумме 4,5 тыс. $. При суммарных доходах около 80 $ в неделю они тратили на повседневные нужды лишь около 13—15 $; остальное шло в накопление. Весной 1931 г. они купили новый 4-дверный «додж», на котором проехали всю страну от Нью-Йорка до Калифорнии, а на обратном пути заехали во Флориду. Таким образом миф прокуратуры о том, что Хауптманн разбогател уже после получения выкупа от полковника Линдберга, благополучно лопнул в зале суда.

Лопнул в суде и другой «мыльный пузырь», так называемое «опознание» обвиняемого Силией Барр. Напомним, эта билетёрша из кинотеатра заявляла, что получила 5-долларовый сертификат, чей номер был внесён в список Линдберга, именно от Хауптманна. Она успешно опознала обвиняемого, и её заявление фигурировало в списке прочих улик, разоблачавших Хауптманна. Опознание Силии Барр было особенно важно для обвинения тем, что она получила сертификат 26 ноября 1933 г., то есть ещё до того момента, когда Хауптманн, по его словам, принял на хранение сертификаты от Изадора Сруля Фиша (напомним, это произошло в декабре 1933 г., а сам Фиш умер в апреле 1934 г. в г. Лейпциге). Но в суде выяснилось, что 26 ноября 1933 г. Хауптманн не был в кинотеатре и не встречался с Силией Барр, поскольку в этот день он в кругу друзей отмечал свой день рождения и находился от кинотеатра на расстоянии более 60 км!

Бруно Ричард Хауптманн на свидетельском месте даёт показания в собственную защиту.

Уверенно и последовательно доказывал обвиняемый и невозможность получения им денег на кладбище Святого Раймонда 2 апреля 1932 г. Обвинение, напомним, утверждало, что Хауптманн не имеет alibi на все дни, связанные с похищением ребёнка (то есть 1 марта 1932 г.) и встречами с Кондоном (12 марта и 2 апреля 1932 г.). Однако в суде обвиняемый в деталях восстановил события 2 апреля 1932 г.

Эта суббота оказалась памятной для него потому, что тогда он в последний раз работал в здании «Мажестик-апартментс», где стеклил окна. Нарядчик на работу обманул его при расчёте оплаты, заявив, что заплатит 80 $ вместо обещанных ранее 100 $, и Хауптманн с ним в тот день поругался. Закончив работу в 17:00, Хауптманн проехал от станции метро «Парк Бронкс» до станции «Уайт плейнс», от которой прошёл до дома пешком (а это 7 кварталов). Дома он был около 18:00, а через час к нему в гости пришёл друг по фамилии Клоеппенбург, с которым Хауптманн имел обыкновение играть дуэтом на гитаре и мандолине. Клоеппенбург пробыл в доме Хауптманнов до 23 часов. Понятно, что если обвиняемый с 19:00 до 23:00 играл на мандолине у себя дома, то он никак не мог быть в то же время на кладбище Святого Раймонда.

Ханс Клоеппенбург настаивал на том, что Бруно Хауптманн никак не мог получать деньги на кладбище Св. Раймонда 2 апреля 1932 года, поскольку вечером того дня они вместе репетировали музыкальную пьесу на квартире Бруно. Ещё до суда Клоеппенбург рассказал репортёрам о том, что эти показания полиция долгое время игнорировала и лишь его обращение к адвокатам Хаутманна побудило следствие надлежащим образом их зафиксировать.

Довольно убедительно Хауптманн сумел объяснить и факт опознания его Джоном Кондоном. Оба они — жители Бронкса — ходили в один и тот же спортивный клуб; Хауптманн занимался греблей, а Кондон — играл в крикет. Возможность их встречи нельзя было исключать, и хотя они не были знакомы, вполне можно было допустить, что друг друга они в клубе всё же видели. Хауптманн предположил, что Кондон на официальном опознании принял его за «кладбищенского Джона» именно потому, что встречал его прежде в спортивном клубе и разновременные воспоминания наложились друг на друга.

Подобная версия с одной стороны выглядела весьма правдоподобной, а с другой — щадящей в отношении Кондона. Хауптманн не пытался дискредитировать опасного свидетеля обвинением в его сознательной недобросовестности (хотя, в общем-то, имел на то право), а напротив, предоставлял ему лазейку отречься в будущем от своих слов, не боясь повредить репутации. В психологическом отношении это был правильный шаг.

Вообще, обвиняемый весьма благоразумно воздержался от каких-либо недружелюбных выпадов в адрес недобросовестных свидетелей (упоминавшейся уже Силии Барр, Кондона, Линдберга). Если бы Хауптманн отпустил в адрес этих людей несколько уничижительных или саркастических замечаний, это было бы по-человечески вполне понятно, хотя и произвело бы на присяжных заседателей неблагоприятное впечатление. Поэтому Хауптманн был в своих выражениях чрезвычайно корректен.

Нельзя не признать, что Хауптманн в суде придерживался очень разумной и точно выверенной линии поведения.

Он предложил изучить в суде его приходно-расходные книги, чтобы присяжные заседатели убедились в его вполне достаточной материальной обеспеченности. Примечательно, что министр юстиции Виленц отказался рассматривать это предложение по существу, заявив, что бухгалтеры прокуратуры уже изучали эти документы…

Некоторые журналисты, присутствовавшие в зале суда, остались разочарованы поведением Ричарда Хауптманна, проявленной им сдержанностью и корректностью. В части газетных публикаций его поведение называлось «жалким», а то, как обвиняемый отвечал на вопросы Виленца, было сочтено «заискиванием», но стенограмма допроса Хауптманна производит совсем другое впечатление. Хауптманн действительно не закатывал в суде скандалов и истерик, он держался очень достойно и, думается, был даже симпатичен. Поэтому те журналисты, которые ожидали скандальной сенсации, почувствовали себя обманутыми в своих надеждах.

Именно ко времени допроса обвиняемого относится предложение министра юстиции Виленца, сделанное адвокатам Хауптманна. Виленц предложил не добиваться вынесения обвиняемому смертного приговора в обмен на признание им своей вины в похищении «ребёнка Линдберга». Хауптманн с негодованием отверг предложение обвинителя.

Выступление защиты 25 января 1936 года. Адвокат Джек Лейк демонстрирует присяжным заседателям то место, где якобы находилась доска, использованная при изготовлении лестницы, и объясняет, что в ней не могло быть 4 отверстия для гвоздей. Во время обыска их и не было! Они появились позже, когда полиция принялась доказывать происхождение «детали №16» из настила пола гаража.

Кстати, эта попытка сговора косвенно указывает на неудовлетворённость обвинения результатом допроса обвиняемого. Эффектно «расколоть» Хауптманна на глазах присяжных у Виленца не получилось, уличить во лжи — тоже. Именно для того, чтобы нейтрализовать то благоприятное впечатление, которое, видимо, произвёл на присяжных обвиняемый, Виленц и решился