показания Линдберга, нельзя отделаться от ощущения, что они очень шероховаты. Слова Линдберга не производят впечатления явной лжи, но содержат массу разного рода нестыковок, на которые обязательно должен был бы обратить внимание опытный адвокат. Вряд ли Рейлли сумел бы прямо в зале суда разоблачить Линдберга как лжеца, солгавшего под присягой, но продемонстрировать присяжным заседателям нелогичность, бессмысленность и прямую абсурдность многих действий и заявлений свидетеля адвокат был просто обязан.

Однако ничего этого не произошло. Защита Хауптманна подвергла Линдберга в высшей степени формальному допросу, фактически ни в чём не усомнившись и не задав по существу ни одного острого вопроса. Это выглядело очень странным. О странностях защиты Хауптманна нам ещё придется говорить отдельно, но сейчас следует отметить, что уже в тот момент у многих присутствовавших в зале суда возникло ощущение нелогичности происходящего. Адвокаты вели себя совсем не так, как от них ожидали. Уже в первые дни процесса Рейлли стал позволять себе «обед с виски», в результате чего после перерыва возвращался в зал явно нетрезвым. Он не только не вёл записей, но откровенно засыпал к концу заседаний. Флемингтон рассматривал стенографисток и присутствовавших в зале молодых женщин и позволял себе им подмигивать. Лишь один Ллойд Фишер выглядел серьёзным и подтянутым. Поведение адвокатов казалось до такой степени легкомысленным, что журналисты даже заподозрили с их стороны некую игру, призванную усыпить бдительность противной стороны.

Надо сказать, что Рейлли многозначительно подыгрывал журналистским домыслам о предстоящей ловушке. Выходя как-то раз из здания суда, он нарочито громко проговорил: «Наш графолог камня на камне не оставит от обвинения», — и слова эти затем были на разные лады повторены в газетных репортажах.

Адвокаты защиты старательно создавали видимость мощной аналитической работы и существования неких очень хитрых ловушек, которые в своё время моментально опрокинут доводы обвинения и всё расставят по своим местам. Рейлли часто наклонялся к помощнику Флемингтону, которого знал много лет, и о чём-то с ним подолгу шептался — известно много таких фотографий. Проходя мимо толпы репортёров, адвокаты, якобы беседуя друг с другом, непременно допускали многозначительные фразы, явно рассчитанные на то, что их слова будут услышаны. Репортёры быстро поняли, что имеют дело с дешёвыми трюками, достойными театрального кружка в очень-очень-очень средней школе.

Объективности ради следует заметить, что было бы неверно утверждать, будто защита Хауптманна всё время оставалась безынициативна и совсем уж не пыталась делать акцент на неразумных поступках Линдберга и его помощника Кондона. Пыталась и порой не без успеха! При допросах важнейших свидетелей обвинения главный адвокат Рейлли откровенно указывал на дурную репутацию Кондона, на широко известные странности его поведения и то, что этот человек, вообще-то говоря, доверия совсем не заслуживал. Эти нападки стороной обвинения поначалу игнорировались, затем стали вяло парироваться. Обычно такое парирование сводилось к невнятным репликам, типа, то, о чём вы говорите, отношения к делу не имеет [или нечто в таком духе].

Однако в какой-то момент адвокат Рейлли до такой степени вывел из себя главного обвинителя Виленца, что тот не выдержал, прервал защитника и громко, с пафосом произнёс несколько выспренных фраз, из которых можно было заключить, что Джон Кондон — честный человек, патриот своей родины и притом совершенно бесстрашный. Рейлли моментально воспользовался моментом и поднял генерального прокурора на смех. Защитник замахал руками и закричал: «Подождите, подождите, к чему эта траурная речь?! Мистер Кондон ещё не умер!»

Зал взорвался дружным хохотом и судье пришлось призывать к порядку стуком молоточка. Рейлли, в общем-то, был не лишён известного обаяния, лоска и солидности, но этого всё же не хватало для убедительного опровержения аргументации обвинения.

Не подлежит сомнению тот факт, что показания свидетелей обвинения были тщательно отрепетированы до суда. Всякие сомнения в этом (если они у кого-то ещё оставались) исчезли после допроса под присягой медсестры Бетти Гоу. В своих показаниях она вступила в явное противоречие с той информацией, которую первоначально сообщили следователям Чарльз и Энн Линдберги. Напомним, что вплоть до обнаружения детского трупа 12 мая 1932 г. считалось, что похищенный ребёнок имел рост 29 дюймов (72,5 см) и весил от 27 до 30 фунтов (то есть до 12 кг). Именно такого ребёнка искала полиция, в чём убеждает его описание, представленное на полицейском плакате, отпечатанном 11 марта 1932 г.

Увеличенный фрагмент полицейского плаката, приведённого в настоящем очерке ранее. Хорошо видны указания роста и веса исчезнувшего ребёнка, цвет его волос и глаз.

Надо сказать, что помимо родителей, описание ребёнка в марте 1932 г. дали и педиатр Филип ван Инген, и сама Бетти Гоу. И все сходились в том, что Линдберг-младший имел именно тот рост, который был указан в полицейской ориентировке.

Однако в суде Бетти Гоу вдруг заговорила о том, что Линдберг-младший имел рост… 33 дюйма, то есть был на 10 см выше, нежели это считалось прежде! Для 20-месячного ребёнка разница в росте 10 см очень велика, и трудно представить, как свидетели могли до такой степени ошибаться. Виленц, проводивший допрос Бетти Гоу, сделал вид, что ничего странного не услышал. Подобное спокойствие объяснить можно очень просто: обвинение готовилось заслушать судебно-медицинскую экспертизу, для придания убедительности которой следовало пресечь все сомнения в том, что найденный труп ребёнка действительно является телом Линдберга-младшего. Поэтому надлежало сказать, что похищенный ребёнок имел как раз тот рост, который был зафиксирован в акте аутопсии, то есть именно 33 дюйма!

Защита проявила полную индифферентность в отношении этого явного манипулирования цифрами. Адвокаты Хауптманна имели прекрасную возможность использовать сложившуюся ситуацию в своих интересах: продемонстрировать присяжным полицейский плакат, добиться от Бетти Гоу признания в лжесвидетельстве (поскольку было ясно, что она говорила неправду либо в марте 1932 г., либо в суде), указать на недобросовестность действий прокуратуры… Ничего этого сделано не было.

Бетти Гоу.

Вместо этого защита начала совершенно бессмысленные препирательства, призванные доказать, что друг Бетти Гоу — некий матрос торгового флота Ред Джонсон — имел возможность помочь преступникам в похищении, сообщив им описание дома и расположение мебели в комнате младенца. Версии в отношении Реда Джонсона полиция отработала еще весной-летом 1932 г. и ничего изобличающего этого человека найдено тогда не было. На момент суда Джонсон жил в Дании, и никто даже не предполагал вызывать его для дачи показаний. То, как Рейлли принялся «уличать» Джонсона, уместно охарактеризовать русской пословицей «наводить тень на плетень». В результате никаких по-настоящему острых вопросов медсестре задано не было, словоговорение адвокатов оказалось совершенно бесцельным и беспомощным, а Бетти Гоу (с немалым, должно быть, облегчением) покинула свидетельское место и наблюдала дальнейший ход процесса как простой зритель из зала.

Безусловно, очень важным был допрос обвиняемого. Процедура эта растянулась на два дня — 24 и 25 января 1935 г. — причем один только допрос его государственным обвинителем занял 11 часов. Безусловно, это были очень тяжёлые для Хауптманна часы.

Пожалуй, в первый