Очкастый молчал, копя в себе заряд для очередного выпада.

— Вот так у вас сейчас и устроена красная группа. Каждый бьется в свой предел. Каждый уверен, что еще чуть-чуть — и дотянется сам. А когда не дотягивается, начинает спорить с условием.

Я взял стакан, снова прошел к двери и поставил его на пол у косяка.

— А теперь по-моему, — сказал я.

Потом быстро оглядел кабинет и начал расставлять их по местам.

— Олег Дмитриевич, встаньте здесь. У двери.

— Елена Сергеевна — на середину. Вот сюда.

— Вы, — я ткнул пальцем в толстого, — ближе к столу. Вы — у стола.

Все уже были на взводе, но двинулись. Не из уважения ко мне, это было бы слишком красиво для такого утра. Двинулись из любопытства. И еще потому, что сами уже хотели понять, к чему я их тащу.

Дмитрич встал у двери. Леночка заняла середину кабинета, скрестила руки, потом все-таки опустила их, поняв, что руками сейчас, скорее всего, придется работать. Толстый встал, широко расставив ноги, будто его поставили держать оборону на важном участке. Очкастый оказался последним в цепочке, совсем рядом с папкой, и был занят тем, что закатывал глаза.

Я объяснил очень коротко:

— Теперь вы сделаете то же самое не по одному, а в связке. У каждого те же пять шагов. Взял, донес до своего предела, передал следующему. Последний ставит стакан точно в центр папки. Начали.

Олег Дмитриевич наклонился, поднял стакан и пошел. Он остановился ровно там, где должен был, и протянул стакан Елене Сергеевне.

Та взяла его быстро. Прошла свои пять шагов ровно и отдала стакан толстому. Толстый сделал свои пять шагов, уперся в предел, вытянул руку и передал стакан последнему.

Очкастый взял его и, пройдя последние шаги, подошел к столу, где поставил стакан точно в центр папки.

Стакан стоял ровно. Вода не пролилась.

— Вот, — улыбнулся я. — Уже ближе к делу.

Толстый первым выдохнул:

— Ну… это, конечно…

— Конечно что? — спросил я.

Он почесал подбородок и сказал честно:

— Работает.

Очкастый тут же вскинулся:

— Это ничего не доказывает! Это просто механическая передача объекта по цепочке!

Я повернулся к нему.

— Именно. Но напомню — ограничения те же. Люди те же. Только теперь задача выполнена.

Елена Сергеевна внимательно смотрела на стакан.

— Коллеги, что скажете? — спросил директор.

Толстый снова хмыкнул и покосился на очкастого. Тот заметил этот взгляд и тут же ощетинился:

— Не надо на меня смотреть.

— А на кого? — спросил толстый. — Ты же у нас тут главный по длинным речам.

— Зато я хотя бы думаю…

Замолчали. Я подошел к столу, взял стакан и сделал глоток воды.

— Теперь переводим с языка стакана на язык красной группы, — сказал я. — Сейчас у вас там каждый пытается быть последним звеном. Каждый хочет сам поставить этот чертов стакан в центр папки. Отсюда постоянные стычки, срывы, проверки, борьба за воздух в комнате. А я собираюсь сделать так, чтобы у ребят появилась общая цель и у каждого был свой участок ответственности.

Очкастый, конечно, еще не сдался.

— Это все равно очень грубо, и это не воспитание, а организация…

Толстый перебил:

— А ведь звучит, зараза, убедительно.

Леночка молчала.

Директор медленно кивнул.

— Ладно, Роман Михайлович, — сказал он. — Принято. Я дал вам шанс не для того, чтобы вы нам тут цирк устроили, но должен признать — цирк вышел полезный.

— Я старался, — ответил я.

— Не сомневаюсь. Тогда делаем так: красная группа за вами. Официально. Сегодня начинаете. И я очень советую вам не перепутать красивую демонстрацию с реальной работой.

— Не перепутаю.

— Надеюсь, — сказал он. — Потому что второй попытки у нас уже не будет.

Я взял папку с методикой под мышку.

— Понял.

Очкастый сел первым, явно недовольный тем, что утро закончилось не его победой. Толстый тоже вернулся на место, но уже с живым интересом. Леночка села молча, глядя на меня с новым выражением. Там еще был скепсис. И холодок тоже был. Только к ним добавилось внимание.

Я это отметил и уже развернулся к выходу, когда директор бросил мне вслед:

— И Битрикс, Роман Михайлович!

Я остановился у двери и медленно повернул голову.

— Задачу все-таки заведите.

Я серьезно кивнул.

— Сделаем.

Олег Дмитриевич поднял ладонь.

— Но сразу договоримся.

Я молча смотрел на него.

— Первое. Никакой самодеятельности за пределами вашей схемы. Мне не нужен великий экспериментатор, который потом скажет, что его неправильно поняли. Мне нужен человек, который отвечает за результат.

— Справедливо, — сказал я.

— Второе. Любой серьезный инцидент — драка, срыв, побег, травма, конфликт с родителями, скандал в корпусе — сразу докладываете мне. Сразу, Роман Михайлович.

— Понял. Это и так было понятно.

— Вам, может, и понятно, — сухо сказал он. — Мне нужно, чтобы это было проговорено.

Я кивнул.

— Третье. У вас три дня на то, чтобы показать первый сдвиг. Мне должно стать видно, что группа перестала жить как стихийное бедствие и начала собираться в конструкцию.

— Три дня хватит, — ответил я.

Очкастый тут же не выдержал:

— Простите, а если не хватит?

Я посмотрел на него.

— Тогда вы первый торжественно сообщите всем, что были правы с самого начала. Не переживайте, этот праздник я у вас не отниму.

Директор откинулся на спинку кресла.

— Вопросы?

— Есть один, — сказал я.

Он прищурился.

— Какой?

— Когда я могу зайти к красным?

— Сегодня можете начинать, — ответила вместо него Елена Сергеевна.

Я вышел в коридор, дверь за спиной закрылась с мягким щелчком. Теперь у меня было право зайти к красным.

Я прошел по коридору несколько шагов, держа папку под мышкой, и почти сразу увидел то, что сейчас было особенно кстати.

Слева за стеклянной перегородкой шел урок. Или тренинг. Ну или как они тут называли свои утренние пляски с подростками. Работала синяя группа.

Точнее, работал куратор синих. Мой новый старый знакомый Федя.

Я замедлил шаг.

Он стоял у экрана в светлой рубашке и в темных брюках. Подростки у него сидели полукругом. Держали в руках блокноты, смотрели на него, и вся сцена в целом выглядела так, будто сейчас ее можно фотографировать для буклета, вставлять в годовой