уборщицы-штурмовика. Информация, конечно, крайне любопытная.

Я снова посмотрел в тетрадь. Между страниц торчал уголок стикера. Я вытащил его. На стикере было всего два слова:

«Спросить Федю».

Я усмехнулся, припоминая того козла, который зашел ко мне в кабинет, как к себе домой. И что, стесняюсь спросить, спрашивать?

В целом картина вырисовывалась бодрая. Похоже, Роман Михайлович успел вляпаться не только в профессиональные разборки, а сразу в несколько направлений.

Я сложил записку обратно, сунул ее в тетрадь и закрыл обложку.

— Ладно, — выдохнул я. — Разберемся.

Потом встал, оглядел комнату и уже куда увереннее добавил:

— А пока — купаться и спать.

Педсовет утром сам себя не переживет.

* * *

Утром я пришел к Олегу Дмитриевичу с папкой под мышкой и с шеей, которая после вчерашнего тянула так, будто ночью мне в позвонки кто-то вкрутил ржавый винт. Спал я, прямо скажем, посредственно. Сначала долго стоял под душем, потом оттирал дверь при помощи подручных средств. А когда улегся глубоко за полночь, еще час лежал, уставившись в потолок — прокручивал в голове новую реальность и завтрашний педсовет, который к утру уже превратился в сегодняшний.

В общем, ночь удалась.

И вставать тоже пришлось спозаранку, чтобы привести себя в порядок. Зато к кабинету директора я подошел уже собранный и выбритый.

Папка при этом весила морально килограммов тридцать, хотя физически в ней лежали всего лишь листы бумаги, исписанные моим почерком.

Я постучал, услышал короткое:

— Да, заходите.

Ну и вошел.

В кабинете уже сидели все, кого я и ожидал увидеть. Сам Олег Дмитриевич за столом. Справа от него синеглазка. Сидела ровно, руки сложены, взгляд прохладный. Напротив — очкастый, который вчера уже успел проявить себя в роли человека, способного раздражаться на ровном месте. У края стола устроился толстый. Этот выглядел спокойнее, но по глазам было видно: тоже пришел не чай пить.

Лапина, кстати, не было. Так что никакой преемственностью и передачей дел здесь и не пахло. А это для меня, честно говоря, было бы не лишним. Ну да ладно — где наши не пропадали.

— Роман Михайлович, — сказал директор, как только я подошел к столу, — я так понимаю, вы передумали возглавлять красную группу.

Я даже папку пока не положил. Остановился, посмотрел на него и спросил:

— С чего вы взяли?

Олег Дмитриевич сцепил пальцы.

— С того, что в Битриксе нет никакой задачи, куда бы вы нас добавили наблюдателями. А ту задачу, которую я создал для вас, вы проигнорировали.

Вот опять.

Второй раз за короткое время я услышал это загадочное слово — Битрикс. С виду звучало как фамилия венгерского мебельщика или название особенно мерзкой офисной болезни. Я понятия не имел, что это за зверь такой, где он водится и зачем его всем так хочется упоминать. Но сразу отметил про себя, что с этим вопросом надо разбираться срочно. Стоять и хлопать глазами при каждом разговоре про местные цифровые ритуалы мне совсем не хотелось.

Я спокойно кивнул, будто речь шла о сущей мелочи.

— Господа, — сказал я, — все это, конечно, очень здорово. Ваша задача в Битриксе, наблюдатели, статусы, дедлайны. Только вы не обессудьте, я решил пойти по старинке.

С этими словами я положил папку на стол перед директором.

Олег Дмитриевич открыл ее, пробежался глазами по первой странице, потом перевернул вторую, третью, и у него на лице проступило удивление.

— Роман Михайлович, а это вы специально так сделали? — спросил он.

Очкастый тут же оживился, будто ждал именно этого момента.

— Он точно издевается, — сказал он, закатив глаза, потом снял очки и начал их протирать краем салфетки.

Я уже заметил вчера, что это его движение. Когда нервничал, хватался за очки. Видимо, стекла в его жизни выполняли ту же функцию, что четки у монахов.

— Что именно сделал? — спросил я.

Очкастый всплеснул рукой.

— Ну как что? Каракули свои от руки написали! Вам сложно было набрать текст в редакторе и распечатать на принтере? Ладно, вы в Битриксе работать не хотите, бог с ним, но как теперь читать вот это? Тут же почерк как после землетрясения.

Я посмотрел на него, потом на папку и пожал плечами.

— Да будет вам. Это-то не каракули, — сказал я и сразу выкрутился. — Это ручная работа. Штучная работа. Вещь с душой. В наше время, между прочим, за такой формат скоро деньги брать будут. Скажут: авторский экземпляр, лимитированная серия, живой след мыслительного процесса.

Толстый тихо хмыкнул в кулак. Надо будет, кстати, спросить, как его звать. Вроде ко мне этот товарищ относился не предвзято.

Елена Сергеевна опустила взгляд в стол, но по едва заметному движению уголка рта я понял: ей тоже смешно. Директор, правда, веселиться пока не спешил.

— Это, конечно, очень любопытно, — сказал Олег Дмитриевич, — только я буду вынужден попросить вас все это прочитать вслух. Мы ваши… живые следы мыслительного процесса в полном объеме можем и не разобрать.

— Да без проблем, — ответил я и подвинул папку к себе. — Я, собственно, живой диалог даже больше люблю.

Очкастый фыркнул.

— Очень обнадеживает.

— И вам доброе утро, — сказал я.

Я раскрыл папку, провел ладонью по первой странице и на секунду задержался. Сейчас был тот самый момент, когда надо было либо брать инициативу на себя, либо начинать мяться, оправдываться и просить разрешения существовать. Второй вариант меня не устраивал, хотя, по всей видимости, именно его от меня и ждали.

— Итак, — сказал я. — Суть простая. Красная группа сейчас живет как набор отдельных силовых центров, мелких союзов, личных обид, демонстративных выходок и постоянной проверки взрослых на прочность. В таком состоянии она прекрасно создает хаос и совершенно не умеет держать общую задачу.

— Это мы и без вас знаем, — буркнул очкастый.

Я покосился на него. Вот болтливый зараза, надо будет ему как-нибудь очки поправить на переносице.

— Верю. Только вы это знаете как проблему. А я предлагаю схему, где эта же энергия начинает работать в нужную сторону.

Толстый подался вперед.

— Конкретнее.

— Конкретнее так. Я разбиваю группу на устойчивые связки. Пары. Потом собираю из этих пар малые звенья. У каждой связки появляется понятная нагрузка. У каждого звена — участок ответственности. Дальше я убираю свободное шатание, перекрываю ложное лидерство и загоняю агрессию в понятные рамки. Любая попытка