— Вы же у нас специалист по подростковой агрессии, — заметила Елена Сергеевна. — Вот и разбирайте материал в естественной среде.

Я провел пальцем по одной из надписей. Маркер был свежий, еще не успел толком въесться.

— А вы, я смотрю, не теряете случая меня подбодрить.

— Я просто напоминаю, что теория про право сильного на идентификацию у подростков пока работает только в их пользу. Это они у вас решают, кто лох, кто козел и кто вообще достоин существовать в лагере.

Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня с холодным и почти академическим интересом.

— И вообще — я не уверена, что вы сумеете защитить вашу внезапно родившуюся методику завтра на педсовете.

Я наконец повернулся к ней и улыбнулся.

— Вы, главное, Леночка, на защиту не опаздывайте. А то пропустите самое интересное.

И подмигнул.

Она поджала губы. На секунду мне даже показалось, что ей хочется что-то резко ответить, но она передумала.

— Спокойной ночи, Роман Михайлович, — сказала она сухо.

— И вам не хворать.

Елена Сергеевна приложила карту к своей двери, открыла ее и скрылась внутри быстро.

Я остался в коридоре один. Еще раз окинул взглядом свою дверь. Да, Романа Михалыча здесь любили сильно, разнообразно и с выдумкой. Удивительно было другое: он даже не попытался все это оттереть. Или махнул рукой, или времени не было, или уже дошел до той стадии профессии, когда тебя оскорбляют, а ты это классифицируешь по возрастным группам и видам травмы.

— Ну что, коллега, — пробормотал я, обращаясь то ли к двери, то ли к прежнему владельцу тела. — Психологические знания у тебя, может, и были солидные, только на этом фронте они как-то не сработали.

Я приложил карточку к замку. Зеленый огонек загорелся, замок отщелкнулся.

— Наконец-то, — сказал я и вошел внутрь.

В комнате было темно. Я привычно провел ладонью по стене, нащупал выключатель и нажал.

Ничего.

Нажал еще раз.

Тишина. Темнота… мертвых с косами правда не было. Но зато из окна тянулся слабый уличный свет.

— Прекрасно, — сказал я. — Просто прекрасно. Еще и электричество кончилось именно у меня.

Я пощелкал выключателем еще пару раз, но безрезультатно. Осмотрелся внимательнее и заметил возле входа на стене пластиковый карман с подсветкой. Узкий такой, вертикальный, очень подозрительный.

Ага.

Я достал карточку, повертел в пальцах, вставил в этот отсек — и тут же в комнате мягко вспыхнул свет.

Вуаля!

— Ладно, — сказал я. — Красиво придумали. Кто ж виноват, что я привык к более прямым отношениям с лампочкой.

Наконец я оказался внутри своей комнаты и сразу понял: да, это жилище ботаника. Причем ботаника элитной селекции, если можно так сказать.

Вдоль одной стены стояли книжные полки, забитые под завязку. Психология, педагогика, возрастные кризисы, девиантное поведение, конфликтология, что-то по нейропсихологии и групповым процессам. Язык, блин, сломаешь…

На столе лежали аккуратные стопки бумаг, несколько тетрадей с цветными закладками, ручки в стакане. Отдельно обращала на себя внимание стена, чем-то напомнившая советскую доску почета. Там в рамках висела целая россыпь — дипломы, сертификаты, грамоты и благодарственные письма. Тут тебе и участие в конференциях, и повышение квалификации, и какие-то форумы, и профессиональные модули… Все это было в таком количестве, будто Роман Михайлович всю жизнь только и делал, что учился, подтверждал, защищал и совершенствовал свой психологический навык.

Только не помогло ни хрена.

Я медленно прошелся взглядом по этому ученому и трудовому иконостасу.

— Да уж, Ромка, — сказал я вполголоса. — Умный ты был человек. Очень умный. Семь пядей во лбу, как моя бабушка говорила…

Но, если честно, тут удивляться нечему. Без такого образования в лагерь для деток новых русских хрен попадаешь.

На тумбе стоял еще и бюст Фрейда. Маленький. Металлический.

Мда… с другой стороны, у меня на столе тоже бюст стоял, правда Ленина.

Комната была чистая, аккуратная, продуманная до мелочей. Кровать заправлена ровно, вещи сложены, на стуле наглаженный костюм, а на полке стояли две пары обуви, тоже идеально вычищенные. Даже кружки на столе были поставлены ручкой в одну сторону. Педант, бывший обладатель этого тела, был знатный.

Я сел на край кровати, посмотрел еще раз на книжные полки и покачал головой.

Преемственность у нас с покойным хозяином тела вышла, конечно, занятная. Ему бы с его дипломами читать лекции, писать статьи и воспитывать трудных подростков силой мысли. Мне бы с моим опытом держать строй, гасить конфликты с ноги и не подпускать к кабинету уборщиц с боевым темпераментом.

А в итоге теперь все это хозяйство досталось мне разом: и полки, и методика, и дверь с надписями, и педсовет на утро. Забирай — не хочу.

Я уже собирался плюхнуться на кровать хотя бы на минуту, просто чтобы расслабиться, когда взгляд зацепился за стол.

Точнее, за тетрадь.

Она лежала раскрытая, чуть наискосок, будто ее бросили в спешке, что, как я уже понял, было нехарактерно для психолога. Вся комната была слишком аккуратной, чтобы такая раскрытая тетрадь оказалась случайностью. Здесь все стояло по линейке, а это выбивалось.

Я взял тетрадь и окинул взглядом листы. Почерк был быстрый, нервный, местами с нажимом. То, что я писал как курица лапой, — это я уже успел понять.

На листе был список. Сверху стояла дата, потом несколько коротких пунктов, а под ними уже шли фразы.

«Лена не верит. Но я докажу!».

Еще ниже:

«Я добьюсь! Я смогу!».

Так… ну полезно — кто в тебя будет верить, если не ты сам.

Я перелистнул страницу и чуть нахмурился, читая следующие записи. Какие-то стрелки, кое-где зачеркнутые слова, фамилии без имен и рядом вопросительные знаки. В центре листа, обведенное два раза, стояло:

«Он знает про деньги».

И еще одна строка, совсем уже странненькая:

«Риану ко мне опять подослали или она сама?»

Я тихо присвистнул.

— Опачки, — сказал я вслух.

Сел за стол, подвинул тетрадь ближе и стал читать внимательнее. На следующей странице обнаружилась еще одна радость. В листок была вложена записка, сложенная пополам. Обычная офисная бумага, только текст напечатан, без подписи.

Я развернул.

«Не строй из себя умного. Методику свою засунь себе в жопу и молчи».

Ниже, отдельной строкой:

«Про вторую флешку мы тоже помним».

Я перечитал записку еще раз.

Потом медленно положил ее на стол и задумался. Ну вот… мало мне лагеря мажоров, двери с художествами и