вы ща полезете геройствовать. Ну и… решили встретить.

— Ясно, Даня.

— Ага…

Конечно, то, что пацан врал, я чуял за версту. Он даже врать-то толком и не умел. Попятил взгляд, смотрел на свои модные кроссовки.

— Ты мне лапшу на уши-то не вешай.

— Да чё я… я ничё…

— Ладно, братец, ездить тебе на самокате, — я коротко пожал плечами.

— Ладно, Михалыч — это Лёха меня приколол! Ну заставил в смысле…

— Лёха — это Леон, в смысле? — уточнил я.

Хрен его знает, как сынка моего бывшего ученика называли в коллективе.

— Не, Роман Михалыч, ну Кондратенко Лёха! — выдал пацан с полной уверенностью, что я должен знать, о ком он говорит. — Глеба братишка.

Я смутно припомнил, о каком Лёхе речь. Видел я его личное дело вчера. Сынок владельца какого-то футбольного клуба и парочки заводов по переработке нефти. Любопытно, что в личном деле он был представлен как мальчик-одуванчик — ни одного замечания. От бати, видно, перенял манеру — на публику не запачкиваться.

Я запомнил имя и фамилию, а потом посмотрел на пацана перед собой внимательнее.

— С этого момента будем с тобой товариществовать, Даня.

— Это как?

— Будешь по-товарищески мне на ухо шептать, о чём в группе говорят, — пояснил я.

Он вскинулся:

— Чего?

— Того.

— Я не стукач, — выдавил Даня.

— Поздравляю, — кивнул я. — И не надо. Мне не нужны доносы. Мне нужно, чтобы ты смотрел и вовремя понимал, где начинается дерьмо. Дальше уже моя работа. А тебе нужно, чтобы Лёха от тебя отколупался. Я верно понимаю?

— Да чё вы ему сделаете⁈ — хмыкнул Даня и покачал головой.

— А вот увидишь.

Он ничего не ответил.

Только подбородок у него больше не был так задран. И в глазах ушла бравада, с которой он стоял здесь минуту назад среди своих.

— Всё, — сказал я. — Иди.

Он не двинулся сразу.

— А если я просто ничего не скажу?

— Попробуй и узнаешь, — я хлопнул его по плечу.

Он скривился, но спорить не стал. Развернулся и вышел из туалета, переваривая новый расклад.

Я проводил его взглядом, потом поднял швабру, которой они блокировали дверь, и поставил её к стене.

— Безопасная среда, — пробормотал я. — Очень трогательно.

После чего забрал папку, которую оставил на сливном бачке в кабинке. Из туалета вышел как ни в чём не бывало.

Пацаны далеко не ушли — стояли в коридоре неподалёку. По лицам было видно, что ждут продолжения. Скорее всего, самого понятного для них продолжения: сейчас взрослый сорвётся, пойдёт жаловаться, потащит сюда охрану, начнёт качать права и потом, может быть, перенесёт занятие. Очень удобный расклад.

Я посмотрел на них, поправил папку под мышкой и сказал:

— Пошли в группу, молодёжь. На сбор. И остальных соберите — у вас пять минут.

Они даже не сразу поняли, что это всё.

Марат растерянно моргнул. Витька криво усмехнулся.

— Чего встали? — спросил я. — Или весь заряд кончился в сортире?

После этого пацаны зашевелились. Я на миг представил, насколько сильный у них когнитивный диссонанс в головах и мыслях. Мажоры привыкли совсем к другому Роману Михайловичу. Обычно привычка, любая, формируется в течение сорока дней, но у меня времени было куда меньше.

В аудиторию, где должно было проводиться занятие, ну или, на здешнем языке, тренинг, я вошёл безо всякого приветствия. Один хрен на моё появление даже никто внимания не обратил.

Я остановился посередине комнаты и огляделся. Такая порода, как эти, была как раз выведена в девяностых — вседозволенность, безнаказанность и самоуверенность. Передо мной была стая с претензией на аристократию. Когда родители таких чад пытались дать этим мальцам то, что не было у них самих, начинались конкретные перекосы. Тому же Дане, который, кстати, сидел ниже травы, тише воды, батя машину обещал. У меня, к примеру, первая тачка появилась ближе к двадцати — шестёрка, каждая поездка которой заканчивалась ремонтом. И заработал я на неё так, что до сих пор от воспоминаний изжога. А тут, блин…

Я остановился посередине комнаты, молча раскрыл свою папку с личными делами, чтобы идентифицировать каждого присутствующего. И начал быстро считывать расклад.

Леон занял центр — сидел у окна в кресле, листал телефон и даже головы не поднял. Даня устроился у стены, уже притихший, собранный в комок. Матвей развалился на стуле, крутил на пальце какую-то вращающуюся дрянь и ухмылялся. Гундус снимал меня на телефон, даже не таясь. Ну так и есть — комната выглядела ровно так, как и должна была выглядеть стая мальчиков, которым с детства путали любовь с вседозволенностью.

— Ну что, доктор, — первым подал голос Матвей. — Тебе чё надо?

Я посмотрел на него, потом на остальных и спокойно сказал:

— Предложение простое. Я закрываю вам сегодняшний тренинг красивым зачётом. В отчёте пишу, что группа взрослая, контактная и прекрасно включается в работу. Ваши родители читают именно это и радуются, какие у них замечательные наследники. Взамен мне нужен один ответ на один вопрос. Ну, для отчётности.

Телефон в руке Гундуса чуть опустился. Матвей перестал крутить свою хреновину.

Даже Леон поднял взгляд от телефона.

— Ну?

Я сначала молча пересчитал количество молодняка на тренинге.

— Расставьтесь по крутости. С первого по двадцатого. Первый — самый крутой, последний — лошара, — сказал я. — Вперёд.

Глава 11

С секунду все молчали. Один из барчуков оторвал взгляд от экрана и уставился на меня с таким видом, будто я при нём достал патефон и попросил выбрать любимый романс. Потом кто-то хмыкнул. Слева прыснули:

— Он чё, серьёзно? Лапин хотя бы с умным видом нудел.

— Более чем, — ответил я. — Давайте. Раскладывайтесь.

И тут, как по команде, вперёд одновременно двинулись двое. Леон и Глеб. Очень красиво двинулись, с полным внутренним убеждением, что весь вопрос вообще был составлен ради их дуэта. Остальные для них уже в этот момент превратились в мебель и фоновый шум.

Леон шагнул к центру, Глеб сунулся туда же с другой стороны. Остановились в полушаге друг от друга. Оба ухоженные, с выражением на физиономиях, как у избалованных мальцов, которым с детства много раз объясняли, что мир создан для их комфорта. И, судя по тому, как они держались, объясняли успешно.