резко выбил ближайший телефон — ударил ладонью снизу в кисть. Телефон вылетел, брякнулся на плитку и скользнул к стене. Парень тут же рванулся за ним вниз, но я оказался быстрее: шагнул вперёд и наступил подошвой сперва на телефон, а потом заодно и на его кисть.

Он взвыл.

— А-а, сука! Отдай!

Я посмотрел на него сверху и ухмыльнулся:

— Моли прощения.

— Ты охренел⁈ — заорал второй, всё ещё держа свой телефон, только уже не так уверенно.

— Порча имущества! — крикнул третий.

Я кивком показал на значок у двери. Белая пиктограмма на красном круге: съёмка запрещена.

— Это не порча имущества, — сказал я. — Это пресечение правонарушения.

Они на секунду зависли.

У таких ребят вообще, похоже, была беда с моментами, когда взрослый не начинает орать, читать лекцию про уважение и не вызывает охрану. Когда, прости господи, что скажешь, «переговорный трек» меняется, у них внутри начинается короткое замыкание. Особенно если при этом их телефон уже лежит под твоей подошвой, а кисть хрустит там же.

Я перевёл взгляд с одного на другого и быстро скользнул взглядом по их лицам. Личные дела я вчера листал не для красоты. И фотографии там были вклеены хорошие.

Я посмотрел на того, что стоял справа. Высокий, с цепочкой, лицо наглое, только сейчас уже чуть перекошенное. Марат Исаев. В деле у него была целая приписка от отца. Что-то вроде: снизить публичность, не попадать в скандалы, дисциплинарных отметок не допускать…

Вот и пригодилось.

— Всё, бате позвоню! — рявкнул он, хорохорясь. — Тебе кабзда!

— Можешь позвонить, — кивнул я. — Заодно скажешь своему бате, что начал смену со съёмки в сортире и пошёл ровно поперёк его просьбе сидеть тихо и не отсвечивать.

Марат осёкся, рот аж открыл.

Я перевёл взгляд на второго. Этот тоже знакомый — Витя Кривенко. В личном деле у него мать отдельно просила держать его подальше от конфликтов с персоналом, потому что в прошлой школе уже был перебор.

— А ты тоже позвони матушке, — сказал я ему. — И напомни, что срать ты хотел на её просьбы в конфликты с персоналом не лезть.

— Ты чё охренел? — выдавил он.

— Ещё не успел, — заверил я. — Утро насыщенное, только начал.

Тот, чью кисть я прижимал к полу, снова дёрнулся:

— Да убери ногу!

— Телефон бросишь?

— Отпусти снача…

Я чуть сильнее нажал подошвой. Он взвыл уже по-настоящему.

— Ладно! Ладно!

— Вот это уже разговор.

Я убрал ногу с его кисти, но не с телефона. Парень отдёрнул руку к груди, зашипел, глядя на меня с ненавистью и полной растерянностью.

— Вы же говорили, что мы имеем право на самоопределение! — зашипел Марат.

Я посмотрел на него и кивнул:

— Это было давно и неправда. Теперь вас буду определять я.

В итоге молодёжь начала расползаться. Марат убрал телефон первым. Витька сделал шаг назад и тут же начал изображать, что вообще случайно оказался рядом.

Третий, на чьей руке я успел потоптаться, тоже собрался встать на лыжи. Но не успел. Я резко выбросил руку и поймал его за капюшон. Самый бодрый режиссёр этой маленькой сортирной постановки.

— Стоять.

Он дёрнулся, но я держал крепко. Остальным я бросил коротко:

— Остальные свободны.

Через несколько секунд коридор перед туалетом опустел. Только мой пленник остался на месте.

Я отпустил его капюшон и встал так, чтобы между ним и коридором не было прямой, удобной дорожки. Парень поднял подбородок, втягивая голову в плечи.

— Батьке не звоните, — прохрипел он.

— Посмотрим, — сказал я, разглядывая его. — Как звать тебя, напомни, чудо-юдо рыбокит?

Он тут же быкнулся:

— А вам зачем?

— Интерес праздный, — сказал я. — Смотрю, режиссёр ты перспективный. Видео не получилось, да? Меня подколоть не вышло. Сочувствую. Только я сейчас, пожалуй, прямо возьму у тебя телефон, найду этот ролик, сохраню себе и при случае опубликую, как вы там это публикуете. Тогда это уже будет не так круто. Твои зрители увидят, как ты конкретно обосрался.

Пацан напрягся.

— Вы не имеете права…

— Имя, — сказал я, поправляя его капюшон, чуть перекосившийся.

Он помолчал.

— Даня.

— Фамилию сам добавишь или мне по личному делу восстановить?

Он ещё секунду сверлил меня взглядом, потом нехотя выдал:

— Корнеев.

— Вот и познакомились, Даня Корнеев.

Я нагнулся и поднял его мобильный.

— Включи.

— А если нет?

— Тогда я звоню твоему бате и очень спокойно объясняю, что Даня Корнеев начал день со съёмки взрослого в сортире, с организации подлянки и с блокировки двери шваброй. Дальше ты сам будешь всем рассказывать, как это укрепляет твой лидерский потенциал.

Он сжал челюсть.

— Вы блефуете.

— Конечно, — сказал я. — Поэтому ты уже полминуты не уходишь. Батя, наверное, шмот какой обещал за хорошее поведение?

— Тачку… запарило на самокате рассекать!

— Ну ты знаешь, что делать.

Даня выдохнул и взял свой телефон из моей руки. Нехотя, но всё же разблокировал.

— Чё надо, чтобы видео нигде не всплыло? — спросил он.

— Где оно лежит — показывай.

Он быстро что-то понажимал и показал мне видео.

— Удаляй, — отрезал я. — На первый раз прощаю.

И Даня удалил файл. Он явно не ожидал, что я вот так позволю ему избавиться от компромата.

— Спасибо… Роман Михайлович…

— Нет. Теперь поговорим.

Я вернул ему телефон.

— Ты сейчас мне коротко объяснишь расклад по вашей группе. Кто у вас по какой теме и как двигается. И самое главное — где в этом всём у вас Леон.

— А при чём тут Леон? — спросил Даня слишком быстро.

— При том, что я спрашиваю, — ответил я. — Говори.

Он поколебался.

— Да чего говорить-то… Эти двое, — он мотнул головой туда, куда ушли остальные, — просто шумят. Особенно Марат. Он любит, чтобы вокруг было много людей, тогда он смелый. Один на один он вообще… И ни о чём.

— Дальше.

— Витька бегает на подхвате. Всегда. Сам не придумывает, но если кто-то начал, он уже рядом.

— Кто придумал сегодняшний цирк?

Он вздохнул.

— Ну…

— Быстрее рожай.

Я чуть наклонил голову.

— Даня, ты сейчас не на сцене. Тут публика ушла.

— Я… Просто мысль была, что