Однако в целом не создается впечатления, что все «боги», упоминаемые в «Кургане», играют какую-либо роль в основном сюжете, повествующем о том, как Замакона пытается бежать из К’ньяна в сопровождении Т’ла-юб, женщины, с которой он там повстречался. Бегство проваливается, стражники приводят их обратно, судя по всему, истязают в городском амфитеатре и выставляют на входе в курган. От Т’ла-юб к тому моменту остается реанимированный безголовый труп. Ядром истории выступают не мифологические боги или даже их предполагаемое участие в зарождении народа под курганом, а подробные описания подземной цивилизации. Примечательно, что Лавкрафт, все более обеспокоенный направлением развития западной цивилизации в свете произошедшего считаными месяцами ранее биржевого краха, многозначительно расписывает постепенный упадок расы, скатывающейся от утонченного эстетизма в грубое свирепствование и садизм.

«Курган» был отвернут Weird Tales, по всей видимости, из-за чрезмерного объема. Повесть напечатают только через три года после кончины Лавкрафта. В отличие от других произведений автора, «Курган» не распространялся изначально среди коллег Лавкрафта, поэтому повесть оказала минимальное воздействие на первые пробы других писателей в пополнении Мифов.

По контрасту «Шепчущий во тьме» и положительно, и отрицательно повлиял на последующее творчество по части развития Мифов. Повесть еще нагляднее в сравнении с «Нездешним цветом» отображает чудеса и ужасы лавкрафтовской Новой Англии. В данном случае мы имеем дело с Вермонтом. Лавкрафт побывал там в 1927 и 1928 годах и посчитал его обителью ничем не попранных старых порядков. В повести используются целые цитаты из эссе «Вермонт. Первые впечатления» (1927), хотя и мягко адаптированные, чтобы подчеркнуть жуткие коннотации текста. Опыт пребывания в Вермонте и составляет основное содержание произведения; все остальные элементы Мифов либо идут фоном, либо вторичны по значению.

Один из наиболее примечательных моментов – упоминание Юггота. Тот впервые появляется в цикле сонетов «Грибы Юггота» (27 декабря 1929 по 4 января 1930) и, в частности, прямо включен в текст Четвертого сонета («Узнавание»): «И понял я, что не моим был странный, серый мир. // То был Юггот, что за пределами всех звездных лиг» (AT 82). И вновь в Четырнадцатом сонете («Ветра звездные»): «То час, когда зачарованные луной поэты знают, // Что за грибы на Югготе растут» (AT 86). В оригинале Лавкрафт так выстраивает стихотворный размер, что ударение в обоих отрывках падает на первый слог «Юггота». Стивен Мариконда, к чьему прекрасному анализу уточненной редакции «Шепчущего во тьме» я буду далее неоднократно обращаться[108], возможно, несколько придирчив, когда заявляет, будто из представленных цитат нельзя заключить, что Юггот – именно планета. Сложно представить, что может подразумеваться под «миром», как не планета. «За пределами звездных лиг» явно указывает, что этот мир расположен вне известной нам Солнечной системы. Однако прямо противоположное заявляет сам Лавкрафт в «Шепчущем во тьме», где Юггот соотносится с недавно открытым в те времена Плутоном. Здесь мы наталкиваемся на хронологическую несостыковку: Плутон был открыт Клайдом Томбо в начале 1930 года, однако сообщения об этом попали в печать где-то в середине марта; Лавкрафт же начал писать сюжет 24 февраля того же года. Сверившись с сохранившейся рукописью, Мариконда доказал, что отсылки к Югготу были включены в первые части текста уже после написания, скорее всего, после того, как Лавкрафту стало известно об открытии, которое воодушевило его «больше, чем любое иное происшествие за недавнее время. Думаю, что предложу ему название „Юггот“!» (SL 3.136). В частности, обратим внимание на этот фрагмент:

Появившиеся на земле богомерзости, как известно, прибыли с темной планеты под названием Юггот, на рубеже Солнечной системы. Но то светило было само по себе плотно населенной заставой ужасающей межпланетной расы, чьи первоначальные истоки лежали далеко за пределами даже эйнштейновского континуума пространства и времени, вне широчайших известных рамок космоса (CF 2.485).

Этот текст был вставлен в повесть позднее.

С учетом этого возникает вопрос о том, фигурировал ли сам термин «Грибы Юггота» применительно к ракообразным существам в первоначальной версии произведения и, что для нас важнее всего, каково его конкретное значение. Первый раз соответствующая фраза («То были мерзкие следы живых грибов Юггота» [CF 2.511]) возникает сравнительно поздно в повести. Соответственно, фрагмент, вероятно, был включен уже после того, как Лавкрафт соотнес Юггот с Плутоном. Однако автор подчеркнуто намекает, что эти существа изначально явились на Юггот из глубин космоса. Если бы они происходили из нашей Солнечной системы, то маловероятно, что они имели бы столь уж непривычные нам физические свойства (фотографировать эти создания не получается).

Впрочем, ключевой для нас, в свете Мифов Лавкрафта (да и Мифов Ктулху), выступает роль, которая в повести отводится Ньярлатхотепу. Грибы, очевидно, видят в нем бога. Свидетельство тому – запись, в которой Экли фиксирует один из их ритуалов в лесу:

…и потому звучит повсюду, от колодцев ночи до космических омутов, от космических омутов до колодцев ночи, хвала Великому Ктулху, Цаттогве и Тому, кто неназываем. Неистощима слава Им, как и изобилие Черной козы Лесов. Йа! Шаб-Ниггурат! Коза с тьмой молодняка!.. Вступайте в ряды людей и ищите пути к ним, чтобы они стали известны Тому, кто в Бездне. Ньярлатхотепу, Всесильному посланнику, все надлежит сообщать. И обрядится он в подобие человеческое с помощью вощеной маски и скрывающего одеяния и спустится с насмешкой в мир Семи солнц (CF 2.482–483).

Получается, что грибы поклоняются Ктулху, Цаттогве, Йог-Сототу (если именно он подразумевается под «Тот, кто неназываем»), Шаб-Ниггурат и Ньярлатхотепу, но в первую очередь – именно последнему. Ньярлатхотеп – единственная из указанных фигур, которая является действующим лицом в сюжете. Впрочем, даже в этих обстоятельствах у нас остаются неясности.

Проблема сводится к следующему: что за существо выдает себя за Экли в конце повести? Иными словами, кто этот «шепчущий во тьме»? Устоялась трактовка, что речь о Ньярлатхотепе. Интерпретацию связывают с отсылкой к «вощеной маске и скрывающему одеянию» в последней развернутой цитате. Предположительно эти два объекта состыкуются с «лицом и руками Генри Уэнтуорта Экли» (CF 535), обнаруживаемыми (наряду с домашним халатом) в самом конце сюжета Уилмартом в кресле, которое занимал во время их беседы «шепчущий»[109]. Но если все это так, то, следовательно, к тому моменту Ньярлатхотеп обрел форму грибов Юггота. Это становится очевидно из бессвязного ночного разговора, который подслушивает Уилмарт. Герой слышит два гудящих голоса, один из которых «звучал неоспоримо авторитетным тоном» (CF 2.529). Если властный голос принадлежит Ньярлатхотепу, то в этот момент он обернулся грибом, поскольку голоса, как нам сообщается, «жужжали в подражание человеческой речи» (CF 2.482).

С этой теорией существуют, как проницательно отмечает Сэм Гаффорд в статье[110] по этой теме, некоторые проблемы. Начнем с