вопроса: к чему Ньярлатхотепу принимать такое обличье? При предшествующих появлениях у Лавкрафта – в частности, в стихотворении в прозе «Ньярлатхотеп» и «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата» – он предстает человеком и напоминает фараона. В силу предположительно крайне причудливого облика в «Шепчущем во тьме» Ньярлатхотепа нередко описывают как оборотня. Но, как подмечает Роберт Прайс, «если Ньярлатхотеп способен изменять вид, то к чему ему идти на столь грубые ухищрения и прикрываться лицом и руками Экли?»[111]. Почему бы тогда просто не обернуться Экли? Лавкрафт ни в одной другой истории или документе не пишет прямо, что Ньярлатхотеп – оборотень. Замечание о том, что «обрядится он в подобие человеческое», может быть отсылкой к тому маскараду, который он разыгрывает.

Гаффорд видит свидетельства того, что Ньярлатхотеп приобрел человеческое обличье и что он общается с Уилмартом телепатически. Гаффорд напоминает нам, что у мнимого Экли вовсе не шевелятся губы и что Уилмарту «удавалось понимать говорящего через зал» (CF 524). Мне такая трактовка кажется малоубедительной. Отсутствие движения губ можно связать с тем, что «маска» (то есть лицо Экли) неплотно легла на голову Ньярлатхотепа, какой бы та ни была: человечьей или иноземной. Что же до того, что Уилмарт способен внимать собеседнику, то это может быть результатом великого могущества, явно исходящего от Ньярлатхотепа. Гаффорд силится опровергнуть «первый жужжащий голос» в ночном разговоре как принадлежащий Ньярлатхотепу. Да, в тексте доказательств этому не найти, но кто же еще может говорить с «несомненно авторитетным тоном»? Замечание Уилмарта о «неприятном сдавленном жужжании» (CF 2.535) может принадлежать псевдо-Экли (соответственно, одному из грибов) и чувствующейся в голосе скрытой силе, которую говорящий старается обуздать, чтобы изобразить из себя человека. В итоге мы, вероятно, так и не сможем разрешить эту загадку, но я все же полагаю, что в сюжете больше оснований в пользу версии трансформировавшегося в один из грибов Ньярлатхотепа.

Многие из природных особенностей и намерений Ньярлатхотепа, по всей видимости, переняты из двадцать первого («Ньярлатхотеп») и двадцать второго сонетов («Азатот») из «Грибов Юггота». Именно здесь Ньярлатхотепа в первый раз называют Вестником («“Я Его Вестник”, – провозгласил демон/и будто бы в ярости ударил Царя своего по голове» [AT 89]). Опустим мимолетное упоминание Ньярлатхотепа в качестве «черного вестника» (CF 2.210) в «Сомнамбулическом поиске». Ни в том ни в другом сонете не раскрывается физический облик Ньярлатхотепа, хотя в сонете двадцать первом и есть намеки, что он выглядит как человек (это стихотворение в принципе выступает укороченным поэтическим пересказом оформленного как проза «Ньярлатхотепа»). Азатот очень условно фигурирует в «Шепчущем во тьме». Самое провокационное его упоминание происходит, когда Ньярлатхотеп (изображающий Экли) сообщает Уилмарту об «устрашающем нуклеарном хаосе вне наделенных углами пространств, которого в „Некрономиконе“ милосердно скрыли под именем Азатот» (CF 2.517). Первый раз Азатот возникает в истории как заметка в небезызвестном каталоге имен, о котором настоящий Экли рассказывал Уилмарту в письме. Уилмарт пересказывает то, что написал Экли:

Я столкнулся с именами и понятиями, какие слышал и прежде при самых ужасающих обстоятельствах: Юггот, Великий Ктулху, Цаттогва, Йог-Сотот, Р’льех, Ньярлатхотеп, Азатот, Хастур, Йан, Ленг, озеро Хали, Бетмура, Желтый знак, Л’мур-Катулос, Бран и Магнум Инноминандум. Вновь оказался я вовлечен через безымянные эпохи и невообразимые измерения в миры древней, внешней сущности, о которой юродивый автор «Некрономикона» догадывался в предельно расплывчатых чертах (CF 2.479).

Возникает даже желание, чтобы Лавкрафт ретроспективно не написал этот отрывок, поскольку он послужил подспорьем для последующих авторов Мифов выдумывать собственные картотеки лишенных смысла имен, будто бы одними их упоминаниями можно навести ужас на читателей. Лавкрафт же стремится заинтриговать, а не запугать: писатель озвучивает мысль, что позади или за пределами обыденной жизни скрывается целый пласт бытия, о котором нам практически ничего не известно.

Из включенных в этот перечень «новых» имен следует отметить, что Хастур и озеро Хали восходят к Амброзу Бирсу, Бетмура – к Лорду Дансени, Йан и Желтый знак – к Роберту Уильяму Чемберсу, Магнум Инноминандум (от лат. «Великий Неназываемый» – «неизвестное, неименуемое божество», почитаемое племенами с холмов в древней Испании) – к известному «римскому сновидению» Лавкрафта от 1927 года (SL 2.190), которое Фрэнк Белнэп Лонг адаптировал в «Ужас с холмов[112]» (1931); Л’мур-Катулос – к Катулосу из «Костяного лица» Роберта Говарда[113] (Weird Tales, октябрь – декабрь 1929). Обстоятельства упоминания здесь Брана неоднозначны, и мы отдельно вернемся к ним в Главе IV.

Наиболее проблемной оказывается ссылка на Хастура. Общеизвестно, что это имя было придумано Бирсом для рассказа «Пастух Гаита»[114] (1891), где Хастур выступал покровителем пастухов. В дальнейшем Роберт У. Чемберс использовал имя в нескольких сюжетах для сборника «Король в желтом» [115](1895), где под этим наименованием скрываются то созвездие («Когда от Каркозы, Гиад, Хастура и Альдебарана…»), то человекоподобные создания («Смотри. Вот идут Хастур и Рауль»)[116]. Чемберс также часто упоминает озеро Хали, поэтому и оно наиболее вероятно почерпнуто не у Бирса, а напрямую у Чемберса. Более поздние писатели из числа авторов Мифов Ктулху, разумеется, произвели Хастура в значимого «бога» пантеона. Однако то, как Лавкрафт обращается с именем в данном случае, а равно и чуть позже в том же сюжете («Существует целый тайный культ злодеев – уверен, что человек ваших познаний в сфере мистического поймет, почему я связываю этих людей с Хастуром и Желтым знаком, – и занимаются они тем, что выслеживают их…» [CF 2.497]), не позволяет нам установить, считается ли Хастур вообще хоть сколько-то живым существом, а уж тем более богом. Лавкрафт более не возвращается к этому понятию в своих произведениях.

Примечателен еще следующий фрагмент:

Мне стало известно, откуда впервые явился Ктулху и отчего воссияла половина временных великих созвездий в истории. Из зацепок, которые заставляли даже моего осведомителя делать неловкие паузы, я догадался о тайне, сокрытой за Магеллановыми Облаками и шаровыми туманностями, а равно и о мрачной истине, скрытой в незапамятной аллегории с Дао. Очевидной стала природа доэлей. Также я познал сущность (но не истоки) псов Тиндала. Легенда Йига, Отца змеиного, утратила всякую образность… (CF 2.517)

Здесь много моментов, заслуживающих внимания. Данный отрывок, как и предшествующие, зароняет в сознании читателя занимательную мысль о том, что существуют огромные хранилища знаний, к которым путь черни заказан. В какой-то мере эта цитата выступает контраргументом к известному замечанию, которым Лавкрафт открывает «Сверхъестественный ужас в литературе»: «Древнейшая и сильнейшая эмоция человечества – страх, а древнейший и сильнейший вид страха – страх перед неизвестным». Уилмарт действительно тем более преисполняется ужаса от понимания того, что Ньярлатхотеп (если это был он) сообщил ему. Читателей же сильнее всего пугает то, что они остаются в неведении. Лавкрафт одним камнем убивает двух птиц.

Указание на «откуда впервые