юго-восток стрелочка с указанием «новая дорога» в сторону Аркхема. Ведущая на север дорога следует в «Белтон» (а не Болтон) – еще один «новый» городок, так и не нашедший пристанище в каком-то сюжете. Все это позволяет говорить о том, что Фоксфилд находится между Данвичем и Аркхемом, скорее в восточной, а не центральной части Массачусетса. Помимо этого, мы мало что можем извлечь из плана. Кроме того, можно предположить, что карта была составлена уже после «Ужаса в Данвиче».

Основной вклад «Ужаса в Данвиче» в Мифы Лавкрафта заключается в том, что – возможно, впервые – «Некрономикон» Альхазреда обозначается в качестве некоего руководства, к коему обращаются Древние. В соответствующем фрагменте ясно указывается, что Альхазред в некоторой форме был на стороне Йог-Сотота и его приспешников. Этот факт в сочетании с тем, что том включает в себя заклинания для призыва столь страшных существ, придают книге (как отмечал Роберт Прайс) качества гримуара, а не свода демонологии[100]. Гримуар – книга, «содержащая рецепты и инструкции для проведения заклятий». Демонология (Лавкрафт сам называл Альхазреда «старым арабом-демонологом» в «Гончей» [CF 1.342]) – «руководство по еретическим верованиям», автор которого «ненавидит и страшится того, о чем пишет». Эта формула работает применительно к тому отрывку из «Некрономикона», который приводится в конце «Празднества» (хотя в том же рассказе книга используется горожанами во время подземной церемонии). Однако к «Ужасу в Данвиче» Альхазред «переметнулся на сторону врага». Такой концепт зародился, по всей видимости, прямо в «Истории „Некрономикона“», где, как мы уже могли отметить, Альхазред «поклонялся неизвестным созданиям, которых называл Йог-Сототом и Ктулху» (CF 2.404).

Впрочем, стоит вновь подчеркнуть, что у нас есть лишь крайне смутные представления о природе и сущности Йог-Сотота. Чарльз Хоффман указывает, что Йог-Сотот – определенно мифическое и обожествленное создание. Сам Лавкрафт при этом ни разу не называет его «богом», а Армитедж упоминает это существо и его последователей лишь мимоходом как представителей «некоей ужасающей расы тварей из другого измерения» [CF 2.448]). Однако точный смысл знаменательной фразы – «Йог-Сотот знает о Вратах. Йог-Сотот и есть Врата. Йог-Сотот – и ключ от Врат, и их хранитель» (CF 2.430) – остается неочевидным (и намеренно). Лавкрафт явно хотел создать вокруг Йог-Сотота атмосферу таинственности и благоговейного трепета. И даже притом, как мы убедимся в следующей главе, что писатель систематически «демифологизирует» Древних, Йог-Сотот неизменно остается космическим созданием с огромными, но крайне расплывчатыми способностями.

Но не следует исключать и большую вероятность того, что «Некрономикон» содержит ошибочные (или же лишь частично обоснованные) данные об атрибутах Йог-Сотота и Древних. Как и везде, у нас нет оснований полагать, что Альхазред всегда «прав» в записях об этих существах. При общем скепсисе Лавкрафта по части религии и религиозных текстов автор, весьма вероятно, предполагал, что читатели воспримут напыщенные фрагменты из «Некрономикона» в лучшем случае как сомнительные, а в худшем – просто ложные. Вспомним, что мы не видим самого Йог-Сотота. Нам удается лицезреть лишь его призрачного близнеца. И то – только мимолетно. Армитедж заключает, что «это был близнец [Уилбура], но он больше походил на отца, чем он сам» (CF 2.462). Откуда это известно Армитеджу, если только тот не знаком с отрывками из «Некрономикона», которые не цитируются в сюжете, – загадка. В любом случае «походить» вовсе не значит, что сравнимые объекты идентичны. Следовательно, даже физический облик Йог-Сотота покрыт пеленой неизвестности. И – повторюсь – это ни в коей мере не изъян рассказа. Лавкрафт явно хотел по многим пунктам сохранить неоднозначность. Ведь во всем остальном рассказ потенциально как раз грешит чрезмерной недвусмысленностью и очевидностью.

После «Ужаса в Данвиче» Лавкрафт посвятил себя тому, что впоследствии оказалось длинным – почти в полтора года – отпуском от написания собственных художественных произведений. Следующей повестью автора стал «Шепчущий во тьме»[101], начатый в феврале и законченный в сентябре 1930 года. В течение этого затянувшегося перерыва Лавкрафт выступил «литературным призраком» по некоторым сюжетам, которые в большей или меньшей мере значимы для мифологического цикла. Оставим без внимания «Электрического палача»[102], написанного в 1929 году для Адольфа де Кастро. Действие рассказа происходит в Мексике. Произведение включает такие фривольные фразы, как «Ктулхутль фхтагн! Нигуратль-Йиг! Йог-Сототль» (CF 4.201), призванные показать, что ацтеки тоже имели некоторые сведения насчет этих созданий и адаптировали их имена на привычный язык. Чуть – именно чуть – более примечателен «Локон Медузы»[103], написанный летом 1930 года для Зелии Бишоп. Здесь содержатся намеки на то, что Марселина, эксцентричная француженка, которую Дени де Рюсси берет в жены и привозит на родину в Миссури, – гибридное создание, имеющее гораздо более давние и зловещие корни. Антуан, отец Дени, говоря о картине, написанной другом Дени, Фрэнком Маршем, замечает следующее:

– Как только я увидел полотно, я сразу понял, чем она была и какую роль она сыграла в мерзкой тайне, пришедшей к нам из времен Ктулху и Старцев, тайне, почти что уничтоженной после затопления Атлантиды, но продолжавшей полусуществовать в виде скрытых традиций, аллегорических сказаний и вороватых полуночных культовых церемоний. Ведь ты знаешь, что она – олицетворение подлинного. Это была не подделка. Если бы то была подделка, то ее можно было бы счесть милосердной. Это была древняя и страшная тень, которую философы не осмеливались упоминать, то самое создание, косвенно упоминаемое в «Некрономиконе» и воплощенное в колоссах с острова Пасхи [CF 4.329].

Этот отрывок будто бы перекликается с уже цитировавшимся ранее фрагментом из «Последнего эксперимента», где доктор Кларендон называет Атлантиду «страшным местом». Но что «подлинное» олицетворяет Марселина? Возможно, нам будет в помощь последующий комментарий Антуана о той же картине:

– Но местом действия выступал не Египет… Это было что-то за пределами Египта, за пределами даже Атлантиды, за пределами прославленного континента Му и обнаруживаемой в мифах Лемурии. Это был конечный исток всего страшного на этой земле. И символичность образа лишь подчеркнула то, насколько неотъемлемой частью его выступала Марселина. Думаю, что это был не заслуживающий упоминаний Р’льех, построенный существами не с этой планеты, та мерзость, о которой перешептывались друг с другом по темным углам Марш и Дени. Судя по картине, мы имеем дело с подводным миром. Однако все в нем будто бы свободно дышат (CF 4.337).

Получается, что Марселина – «существо, от которого пошли первые туманные сказания о Медузе и Горгонах» (CF 4.338). Схожие замечания содержатся и в более ранних сюжетах, вплоть до «Дагона», где ужасающие боги или создания из космоса вдохновляют все мифы человека. Но сюжет не доводит эту идею до кульминации, поскольку в конечном счете оказывается, что Марселина, «пускай и в предательски небольшой доле… – негритянка» (CF 4.348). Для такого расиста, как Лавкрафт, это откровение, вне всяких сомнений, выступает пиком ужаса. Нам же