журнала касательно очевидности сюжета, или, как сам писатель презрительно выражался, «гуманно-центричного подхода» (CE 5.53). Лавкрафт позже часто сокрушался, что «этот осел Райт нескончаемыми жалобами на неопределенность моих ранних работ приучил меня к тривиальности в писательстве» (SL 3.395). «Ужас в Данвиче» представляется образчиком такой «тривиальности» (предшественником рассказа в этом отношении можно назвать ничуть не менее избитый «Ужас в Ред-Хуке»).

Ряд исследователей предпринимали попытки отстоять эстетические качества «Ужаса в Данвиче». Иные, в том числе Роберт Прайс, выказывают беззастенчивый энтузиазм по поводу рассказа вопреки (или, возможно, как раз благодаря?) его очевидным недостаткам. Так, Прайс замечал, что «Ужас в Данвиче» – его «любимое произведение Лавкрафта»[93], и критиковал таких обозревателей, как Дирк Мосиг, Дональд Берлсон и ваш покорный слуга, за пренебрежение к рассказу. По мнению Прайса, Мосиг «выдвигал собственную систематизированную философию на основе художественных произведений Лавкрафта и сетовал не только (открыто) на Дерлета, но даже (косвенно) на Лавкрафта за неспособность выдерживать ее. Забавно, что последователи Мосига вынужденно опровергают „Ужас в Данвиче“ самого Лавкрафта как иронию („Он не мог это иметь в виду! А то у меня все теоретические построения разваливаются!“)»[94]. В действительности – ничего подобного; ведь нет греха в том, чтобы ссылаться на самопровозглашенную Лавкрафтом теорию необычных историй (как мы уже отмечали выше, «дойти до сути истинного восприятия извне и со стороны») и показывать (а это так и есть), что «Ужас в Данвиче» отступает от нее. Комментируя негативные отзывы на ранний рассказ «Дагон», Лавкрафт пишет: «Я лишь прошу от рецензентов блюсти основной закон их мастерства: сопоставлять следует лишь задумку с результатом» (CE 5.48). Впрочем, нам и не нужно обращаться к теориям Лавкрафта, чтобы показать, насколько ущербен чисто по эстетическим параметрам «Ужас в Данвиче». При всей верности замечаний Берлсона по поводу истинных «героев» рассказа, в результате мы все равно имеем схематичный конфликт добра и зла, наивный и старомодный по одной лишь сути своей. Лишь малое число крупных литературных произведений удачно обыгрывают такую дихотомию, которая не состыкуется с реалиями нравственности.

В занимательной квазисатирической статье «Вот почему „Ужас в Данвиче“ так хорош»[95] Чарльз Хоффман приводит еще несколько аргументов. Автор отмечает, что в свете комментария Лавкрафта о «добре» и «зле» как о нарочито человеческих атрибутах Старого Уэйтли можно воспринять – именно с позиций человечности – как «злого» персонажа (в противовес Йог-Сототу и близнецам Уэйтли, которые формально, по человеческим меркам, «злыми» не являются). Такое разграничение между силами людскими и внеземными кажется несколько натянутым. Старый Уэйтли же лично стоит скорее на стороне внеземных сил. Далее Хоффман указывает, по контрасту с моим мнением об Армитедже как «паяце», что Лавкрафт «никогда бы не изобразил престарелого ученого шутом». Намерения такого у писателя могло и не быть. Однако в этом случае в конечном счете это он (неосознанно) и сделал.

Хоффман подмечает, что различные фразы Армитеджа (которые я и коллеги воспринимаем как напыщенные и высокопарные) преимущественно обращены к несведущим жителям глубинки – и что те, вероятно, не поняли бы его, если он высказывался бы как-то по-другому. Однако к чему писателю доводить реализм до такого уровня, что он (или его персонаж) будут звучать глупо и нелепо? Вот основной вывод Хоффмана: «„Ужас в Данвиче“ тем и хорош, что в этом рассказе наиболее подчеркнуто среди всех Мифов Лавкрафта фигурирует собственно мифологизм. Произведение опровергает мнение, что ГФЛ был писателем-фантастом, лишь перебивавшимся жанром хоррора». Мне неизвестны люди, которые придерживались бы такого мнения: вполне очевидно, что главное достоинство Лавкрафта как автора и исторической персоналии заключается в умелом сочетании тропов хоррора и научной фантастики – и слиянии их в не поддающийся классификации творческий сплав. Да и, по наблюдениям Хоффмана, «Ужас в Данвиче» – произведение, характеризуемое «огромной притягательностью для читателей» и некоей «общедоступностью» (здесь звучит перекличка с высказанными несколько ранее комментариями Питера Кэннона, что сюжет, возможно, лучше бы сработал в форме рассчитанного на массового читателя романа[96]) – сомнительный комплимент. Творчество Стивена Кинга определенно «общедоступно», но это само по себе не добавляет ему какой-либо эстетической ценности (скорее, даже наоборот).

Разумеется, полностью провальным рассказ признать нельзя. Большое впечатление производят описания сельской глуши в Новой Англии, хотя им и не хватает тонкости «Нездешнего цвета». Обстановка представляет собой набор впечатлений после посещения окрестностей Атола (где жил У. Пол Кук, друг Лавкрафта) и Уилбрахама, штат Массачусетс (где Лавкрафт провел две недели летом 1928 года в гостях у Эдит Минитер как раз перед тем, как он засел за написание «Ужаса в Данвиче»). Это отмечал и Дональд Берлсон[97]. Данвич один-единственный раз отмечается в этом произведении. Нигде больше населенный пункт у Лавкрафта не встречается, если не считать мимолетного упоминания в стихотворении «Древняя тропа»[98] (1929): «В двух милях от Данвича стоял известный мне межевой камень» (AT 79). Само наименование – «Данвич» – провоцирует некоторые допущения. Кто-то полагает, что название восходит к городку на восточном побережье Англии, который оказался под водой в результате эрозии почвы. Этот топоним упоминается также и в повести Артура Мейчена «Смятение» (1917). И я предположу, что именно оттуда его почерпнул Лавкрафт. Неизвестно только, произносил ли автор название на британский манер (Dun´-nich, ближе к «Данич»).

Одно из самых занимательных замечаний у Лавкрафта заключается в том, что «Ужас в Данвиче» «входит в Аркхемский цикл» (SL 2.246). Лавкрафт никогда не пояснял, что он имел в виду этой лаконичной фразой, и, насколько мне известно, он ни разу больше не обращался к ней. Из этой мысли можно сделать вывод, что Аркхем выступает неким ядром всевозможных ужасов, которые распространяются вовне, в том числе в Кингспорт, Данвич и (несколько позднее) Иннсмут. Все эти городки имеют некоторое отношение к Аркхему. И хотя этот город временами изображается как «терзаемый ведьмами» или чем-то в этом роде, Аркхем кажется обителью здравомыслия в сравнении со всеми другими местами. Если такое умозаключение допустимо, то мы можем предположить, что – по крайней мере на этой стадии – Лавкрафт делал большую ставку на вымышленную топографию, а не выдуманную теогонию. Это может быть связано с тем, что топография в целом более существенно и реально присутствует во всех упомянутых рассказах, чем какие-либо «боги», которые, за редким исключением, проходят фоном и появляются в повествовании лишь мимолетно.

Вполне возможно (хотя наши сомнения в этом никто не отменяет), что примерно в то же время Лавкрафт придумал еще один вымышленный городок в Новой Англии, который так и не был использован ни в одном сюжете, – Фоксфилд. Среди документов Лавкрафта, хранящихся в Arkham House, обнаруживается отрисованный от руки «план Фоксфилда» для «возможного использования в литературных целях»[99]. На карте есть направленная на запад стрелочка, указывающая направление размещения «Эйлсбери – Данвича», а также ориентированная на