остается думать над тем, как негроидное происхождение героини связано с тем, что она якобы родом из Р’льеха. Вопрос повисает в воздухе.

Наиболее значимым произведением, созданным к этому моменту, выступает «Курган»[104] (с декабря 1929 по январь 1930), написанный для Зелии Бишоп. Лавкрафт не скрывает того, что эта повесть – по объему сопоставимая с «Шепчущим во тьме» – была целиком и полностью его творением: «„Коллаборация“, которой я сейчас занимаюсь, заключается в написании оригинального произведения на основе лишь одного абзаца с указаниями на место действия и порядок упоминания тем. Сюжета у меня пока нет даже в зародыше» (SL 3.88). Роберт Барлоу замечает, что «сюжет», предложенный Бишоп, сводился к следующему: «Есть здесь поблизости индейский курган, где обретает безголовый дух. Иногда это женщина»[105]. Из этих двух фраз Лавкрафт составил произведение на двадцать пять тысяч слов об ужасах, скрывающихся под землей. Пускай повесть эта не столь безупречна, как его собственные произведения, но ее определенно можно назвать одним из наиболее выдающихся достижений автора в качестве писателя художественной литературы. Впрочем, наша цель заключается не в анализе литературных достоинств этой работы, а в оценке того, насколько она соотносится с Мифами Лавкрафта.

В наше время общеизвестно, что чрезмерный объем ссылок на Цаттогву восходит к «Рассказу Сатампры Зейроса»[106] Кларка Эштона Смита, где это создание впервые упоминается. Лавкрафт прочитал этот сюжет с большим воодушевлением в декабре 1929 года, как раз в то время, когда он готовился писать собственную повесть. Читаем в письме к Смиту:

Я вижу, ощущаю и чую джунгли вокруг незапамятного Коммориома, который, на мой взгляд, по сей день лежит погребенным под ледниками близ Олатое, в крае Ломар! Я уверен, что именно об этом истоке древнего ужаса размышлял юродивый араб Абдул Альхазред, когда он – да, даже он – оставлял что-то без упоминания, помечая его лишь рядом звездочек в сохранившейся рукописи проклятого и запретного «Некрономикона»! (SL 3.87).

«Курган» примечателен именно причудливым слиянием вымысла Лавкрафта с фантазиями Смита. Действующий в XVI веке герой Панфил де Замакона узнает, что храм в подземном мире под названием К’ньян был

построен в подражание некоторым из святилищ, изображенных в подземельях Цин, и должен был служить обителью для страшного идола в виде именуемой Цаттогвой в рукописях Йота черной жабы из мира красного зарева. Это было могущественное и широко почитаемое божество. Когда ему стал поклоняться народ К’ньяна, создание даровало имя граду, ставшему в дальнейшем ведущим центром этого региона (CF 4.265).

В последнем предложении имеется в виду Цат, по всей видимости, столица К’ньяна. Подземелья Цин впервые упоминаются в «Сомнамбулическом поиске» («Гасты, отвратительные существа, которые гибнут при свете дня и обитают в подземельях Цин» [CF 2.136]). Снова примечательно, что место из мира снов как бы переносится в реальный мир. Аналогичный прием фиксируем и здесь: «В эру между ледниковых периодов они [к’ньянцы] создали на поверхности дивные цивилизации – особенно на Южном полюсе, близ горы Кадат» (CF 4.253).

Ранее по тексту один из исследователей возвращается из кургана частично умалишенным и бормочущим что-то о «детях Тулу» (CF 4.214). Такой вариант записи имени Ктулху повсеместно используется в сюжете. «Корректная» запись встречается лишь один раз, когда рассказчик отмечает:

Я особенно рад одной вещи, а именно – тому, что тогда не мог опознать присевшее создание с головой осьминога, чей образ доминировал на большинстве расписных картушей [цилиндрах, в котором обнаружились тексты Замаконы] и чье имя, согласно рукописи, было «Тулу». Не так давно я установил связь этого имени и опоясывающих его легенд из рукописи с новооткрытым фольклором о монструозном и не заслуживающем упоминания Ктулху, ужасе, который просочился со звезд на еще молодую и несформировавшуюся землю… (CF 4.232).

При этом автор обращает наше внимание на то, что «Древние» (в данном конкретном случае подразумеваются недочеловеки-обитатели К’ньяна) «сошли со звезд на землю, когда та была еще совсем юной» (CF 4.232) и что они «поклонялись Йигу, великому прародителю змеев, и Тулу, существу с головой осьминога, которое спустило их со звезд» (CF 4.238). Далее по тексту читаем о «святилищах Великого Тулу, препроводившего вниз со звезд всех людей духа вселенской гармонии, которого издревле изображали богом с головой осьминога» (CF 4.259). Изображение Ктулху в столь милостивом обличье, вероятно, покажется удивительным, но можно предположить, что жители К’ньяна по-другому воспринимать собственного бога и не могли. Позволю себе повториться: нет достаточных оснований принимать эти рассказы об истоках Древних за аналог «святого писания». Более того, ранее по тексту насчет их внеземного происхождения утверждалось следующее: «Разумеется, все это уже было притчами во языцех. Невозможно было установить, сколько правды за ними стояло, а равно и то, насколько культ зиждился на осьминогоголовом Тулу, который, по традиционным верованиям, ниспослал их на эту землю и которому они продолжали оказывать почет из эстетических соображений» (CF 4.253). Вновь Лавкрафт проявляет скепсис антрополога к религии, где аналогичные мифы о создателях следует воспринимать как потенциальные фабрикации. Пока мы здесь, отмечу, что «эстетические соображения» – тонкая отсылка к Джорджу Сантаяне, испано-американскому философу, который, по меньшей мере, по мнению Лавкрафта, призывал обозначать религиозные верования как эстетическую, а не метафизическую концепцию.

Наконец, мы находим и упоминание «храмов Йига, Тулу, Нага, Йеба и Неназываемого, которые спорадически выстраивались вдоль дороги… Повстречался по пути приземистый черный храм Цаттогвы, но в нем устроили святилище Шаб-Ниггурат, Матери Всея и супруги Неназываемого» (CF 4.270). Этот отрывок в сочетании с более ранним фрагментом, где содержатся ссылки на Азатота и Ньярлатхотепа (CF 4.216), позволяет считать «Курган» единственным произведением Лавкрафта, где отметились все главные боги из пантеона автора. Впрочем, эти ссылки по большей части мимолетные. Даже Цаттогва и Ктулху по итогу мало фигурируют в сюжете. Упоминание Шаб-Ниггурат в качестве «Матери Всея» – единичное точное указание на то, что она выступает богиней плодородия[107]. Исследователи часто ее таковой обозначают, но свидетельств тому в сюжетах самого Лавкрафта крайне мало. И кто он, тот «Неназываемый», что взял Шаб-Ниггурат в жены? По всей видимости, это Йог-Сотот, если мы примем на веру гораздо более позднее письмо. Лавкрафт в шутку замечает Уиллису Коноверу, что «женой Йог-Сототу служила походящая на ужасающую тучу Шаб-Ниггурат, в честь которой лишенные названий культы устраивают ритуал Козы с тьмой молодняка» (SL 5.303). Из этого отрывка некоторые обозреватели делают вывод, что Шаб-Ниггурат и Коза с тьмой молодняка – не одно и то же, притом что коза также может считаться символом плодовитости. В том же письме Лавкрафт указывает, что Наг и Йеб – потомство Шаб-Ниггурат и Йог-Сотота. Фраза «Неназываемый», судя по всему, – развитие темы с «неописуемым первосвященником» (CF 2.189), который