существенный факт: из одиннадцати сюжетов, написанных самим Лавкрафтом в период с лета 1926 по конец 1930 года, шесть («Зов Ктулху», «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата», «Нездешний цвет», «История „Некрономикона“», «Ужас в Данвиче» и «Шепчущий во тьме») прямо связаны с Мифами, еще три («Таинственный дом в туманном поднебесье», «Потомок», «История Чарльза Декстера Варда») – косвенно. Только «Серебряный ключ» и «Модель Пикмана» вообще никакого отношения к Мифам не имеют. Причем, как мы уже убедились, отдельные важные переработки (в особенности – «Йигов сглаз» и «Курган») представляют собой дополнения к Мифам.

Очевидно, что и сам Лавкрафт – это видно по письмам – начал осознавать в художественных произведениях общую слаженность, выходившую за пределы философских ориентиров и тематического единства и затрагивавшую сюжеты и мотивы работ. Каждое новое произведение выстраивалось на фундаменте, заложенном предшественниками, и писалось практически в ожидании того, что читатели будут уже знакомы с творчеством автора и, соответственно, поймут сложную систему взаимосвязанных референсов. Возможно, Джордж Уэтцэль лишь слегка преувеличивал, заметив, что истории Лавкрафта кажутся главами огромного романа.

На рассмотренный период приходятся первые «дополнения» к Мифам в исполнении других писателей и признание таких включений самим Лавкрафтом, который инкорпорировал отсылки к ним в собственных работах. Однако в последние шесть лет творческой карьеры Лавкрафта Мифы развивались путями, которые автор, вероятно, и сам не мог предугадать. Частично эта эволюция была опосредована развитием философских воззрений Лавкрафта. Но она также объясняется поразительным числом приписок и заимствований элементов Мифов друзьями и коллегами писателя. Именно процессу оформления таких сторонних нововведений будет посвящена следующая глава.

III. Мифы Лавкрафта: развитие

(1931–1936)

В начале 1931 года Лавкрафт написал важное письмо Фрэнку Белнэпу Лонгу. Поводом для начала дискуссии стал опыт прочтения Лавкрафтом (и, вероятно, Лонгом) «Современного темперамента» [120]Джозефа Вуда Крутча (1929). Автор этого довольно заунывного трактата настаивает на том, что многие эмоции, в прошлом составлявшие основу художественного творчества, в том числе честь, классовая сознательность и в особенности любовь, стали эстетически бесполезными вследствие развития современной науки (в частности, физики, биологии, химии и психологии), продемонстрировавшей полное отсутствие чего-либо космического и трансцендентного в таких чувствах и показавшей их обыденность, искусственность и стяжение границами конкретных эпох и культур. Вопрос сводился к следующему: что можно было считать эмоциональным истоком искусства?

Лавкрафт подошел к ответу с позиций необычной литературы:

Невозможно воспринимать фантастическую литературу как единое образование, поскольку это в действительности композит, воздвигнутый на крайне неоднородных столпах. Я в полной мере согласен с тем, что «Йог-Сотот» – в сущности недозрелая выдумка, которая не подходит для поистине серьезной литературы. Однако я полагаю, что использовать настоящий фольклор гораздо более инфантильно, чем создавать новые придуманные мифы, поскольку в первом случае приходится сохранять множество очевидных ребячеств и противоречий в опыте, которые можно было бы облагородить или смягчить, если мы творим сверхъестественное под конкретные цели. На мой взгляд, единственное неизменно художественное применение йог-сототства – символические или ассоциативные фантазии неприкрыто поэтического толка, где находят олицетворение и кристаллизацию фиксированные паттерны грез естественного организма (SL 3.293).

Важно проявлять особую осторожность при интерпретации размышлений Лавкрафта. Не стоит презюмировать, что «йог-сототство» обязательно состыкуется с нашими представлениями о Мифах Ктулху или даже Мифах Лавкрафта. Из контекста можно предположить, что писатель подразумевал поэтичные фантазии в духе Дансени, в которых «боги» проявляются в «небыляндии», сотворенной воображением (вспоминается «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата»). Этот аспект высвечивается в более позднем замечании:

Но есть и другая фаза космических фантазий (которая может и включать, и не включать откровенное йог-сототство), чьи основы кажутся мне более устойчивым фундаментом, чем обыденная онейроскопия [наблюдение за снами]: личные границы по части чувства отчужденности. Я имею в виду эстетическую кристаллизацию жгучего и неугасимого смешанного чувства воодушевления и угнетения, которое переживает чувствительное воображение, сопоставляя себя и свою ограниченность с вызывающе огромной бездной неизвестности (SL 3.294).

Иными словами, речь идет о космицизме на фоне (квази)сверхъестественного реализма, который мы наблюдали в «Зове Ктулху» и «Нездешнем цвете». Лавкрафт полагал, что никакие вообразимые научные достижения не смогут уничтожить это чувство «отчужденности» – сознание незначительности человека в свете безграничности космоса. Причем произведения, основанные на этой идее, должны отвечать новейшим выводам современной науки. В противном случае любые построения будут казаться очевидно неправдоподобными, как это случается со старомодными историями о призраках и вурдалаках. Это приводит к следующему выводу:

Пришло время, когда нормальное сопротивление времени, пространству и материи должно обрести форму, открыто совместимую с тем, что считается реальностью, когда эта борьба должна восполняться образами, составляющими дополнения, а не противоречия обозримой и измеримой вселенной. И что, как не несверхъестественное космическое искусство, способно примирить это ощущение противоборства, а также потакать имеющему схожие с ним корни чувству любопытства? (SL 3.295–296)

Невозможно преуменьшить значение этого отрывка. Здесь не только намечен эстетический путь, по которому Лавкрафт будет следовать до конца своих дней, но и содержатся свидетельства, что даже в значительной части ранних работ писатель несколько лет шел по тем же, просто еще не обозначенным ориентирам. Занимательно читать, что Лавкрафт еще «в „Нездешнем цвете“ стал приближаться к этому, хотя „Данвич“ и „Шепчущий“ представляют собой рецидив [в движении по этому направлению]» (SL 3.296). Со схожими умозаключениями выступают многие ведущие исследователи творчества Лавкрафта.

Процитированное письмо было написано 27 февраля 1931 года – как раз когда Лавкрафт писал произведение, ставшее пиком его творчества, – «Хребты безумия» (февраль по 22 марта 1931). Сразу возникает ощущение, что повесть станет олицетворением обозначенных писателем принципов. И так оно и будет. В этой работе мы знакомимся с существами, называемыми «Древними» (Old Ones), которые, как отмечает обнаруживший их биолог по фамилии Лейк, «напоминают чудовищ из доисторических мифов, в особенности легендарных Старцев [Elder Things] из „Некрономикона“» (CF 3.37). Эти создания «предположительно сотворили в шутку, или по ошибке, всю жизнь на земле» (CF 3.40). Древние прибыли миллионы лет назад из глубин космоса и создали колонии по всему миру, но пережили упадок, сохранив один громадный город посреди Антарктиды. В конечном счете Древних сокрушили шогготы – неприятные на вид твари, созданные из протоплазмы в качестве рабов.

Первая сложность, с которой мы сталкиваемся, – как соотносятся эти «Древние» с существами, которые фигурировали под схожими наименованиями в предшествующих сюжетах Лавкрафта. Немного даже раздражает, что писатель использует один и тот же термин для обозначения, по всей видимости, весьма обширной категории созданий, в основном – для того, чтобы подчеркнуть их невообразимую древность в сравнении с человеческим родом. Важен следующий фрагмент из повести:

[Древние] были творцами и поработителями той [земной] жизни, а равно, вне всяких сомнений, первоисточниками ужасных древних