неприятностей был материн вылупок, с которым все еще приходилось делить одну квартиру. Чего только стоила его теория собственной важной миссии: «Я родился, чтобы научить вас правильно вести себя». Он перешел все пределы моего терпения настолько, что пришлось отделиться от него замком, установленным на дверях собственной комнаты, которую я громко затрескивала перед его противной рожей. Однако подонок вместе со своими нелепыми поучительными лекциями был, словно протухший сэндвич с рыбой: пока его не вынесешь на помойку, тошнотворная вонь просачивается сквозь тончайшие щели и кажется, что воздух превращается в скользкое свирепое болото, из отвратительного плена которого уже не бьется. К сожалению, проверить, как долго будет лететь туша пакостного недобитка из окна десятого этажа, не позволяло действующее законодательство. Оно сравнительно эффективно функционировало в бывшем стабильном и упорядоченном мире, где свет фонарей блистал на отшлифованных трамвайных путях, в окружении ровных, словно начертанных под линейку, силуэтов многоэтажек. Как устроить урода такую ​​передрягу, чтобы он получил тяжелую неизлечимую психическую травму, придумать не удалось. Поэтому вместо того, чтобы найти действенные способы, как помочь тебе с куда более серьезными проблемами, я жаловалась тебе на него.

– Хочешь, я его побью? – как-то предложила ты. На мгновение показалось, что грань между гипотетической угрозой и серьезными намерениями стерлась. Так не должно быть, но обыденные мелочи помешали мне вовремя открыть глаза, не дойдя до края бездны.

Однажды теплым мартовским вечером, впервые за долгое время ты предложила пойти погулять. Когда мы обсуждали, насколько реально отгрызть человеку палец, ты предложила проверить это на твоих похоронах в случае, если не справишься и вскоре убьешь себя. Я совсем не оценила подобной «щедрости» и ответила, что не пришла бы на погребение, потому что тогда всякие бессмысленные социальные обычаи и вообще во что бы то ни стало потеряло смысл.

Ты больше не стремилась отправиться куда глаза глядят в поисках приключений, поэтому мы залезли в густые заросли и лежали на прошлогоднем листе. Звезды пронизывали остриями небо, а черные аккациевые ветви, как скрученные корни, сплетались в сети и впивались в глубокую серую высоту. Тьма скрадывалась между мягких от мха стволов и осаждала, чтобы больше никогда не выпустить из ледяных лап.

С жутким обыденностью в бесцветном голосе, ты рассказала о том, что все катится ко всем чертям и тебе очень трудно удается бороться с навязчивыми мыслями покинуть этот мир. Ко мне наконец-то дошла вся катастрофичность ситуации и я ошеломленно спросила, чем могу тебе помочь.

– Обними меня, – сказала ты тогда.

Любой за подобное опрометчивое предложение поплатился бы своим физическим и психическим здоровьем. Но я только перелезла ветку, которая разделяла нас и прижала тебя к себе. Казалось, что вся жизнь стала хрупкой конструкцией, составленной из незакрепленных обломков и держалась кучи только в тот момент. Возможно, с тех пор стало так естественно и правильно взять тебя за руку или обнять.

Мы тогда еще планировали вместе найти какую-нибудь временную работу. Будущее пугало нас обоих, ведь неумение легко находить общий язык с людьми и твои обмороки делали нас никчемными работниками, тем более в юридической отрасли. Честно говоря, у меня не было особого желания отправляться на преждевременную каторгу, однако тебя сильно беспокоила собственная бесполезность, и я больше всего стремилась это изменить. К тому же только твое присутствие придавало удивительные краски серой обыденности. Я намертво вцепилась в столь прекрасную возможность проводить с тобой больше времени.

В тот вечер ты впервые задумалась о посещении психотерапевта, но я посоветовала не позволять какому-нибудь мозгоправу рыться в собственной голове. С упрямством барана, покорно сдвигающего на бойню, я была убеждена, что ты способна самостоятельно преодолеть этот ужас. Верила, что смогу помочь тебе и вместе мы справимся с любыми проблемами. Бессмысленность моего легкомысленного оптимизма далась в знаки значительно позже, словно сияние следов замытой крови в свете ультрафиолетовой лампы… В ту весну тебе становилось все хуже и попытка работать на выходных довольно быстро потерпела фиаско.

Время затягивалось, как петля. После наших редких встреч в университете меня все чаще преследовало странное и словно ничем не обоснованное ощущение, что больше никогда тебя не увижу. Поиск в интернете ответов на вопрос, что делать с твоей депрессией не привел к чему-то путному и только убедил меня, что тебе нужно было не медля обратиться за помощью к специалисту. Однако мы крайне редко имели возможность поговорить, и я тогда никогда не выходила на связь первой. Когда тебе было плохо, ты предпочитала никого не видеть и не слышно.

В конце концов ты стала чаще пропускать обучение. На следующую осень внезапно, как инфаркт, поступило сообщение от тебя: «Меня кладут в больницу на неопределенный срок.» Этот период показался серым, безликим и мертвым, но в то же время болезненно окровавленным. Я не решилась навестить тебя в ПНД. Тогда впервые я начала придумывать разные бессмысленные истории, где имела сверхъестественные способности и могла тебе помочь. Убегать от невыносимой действительности – единственное, что мне удавалось. (Да удастся ли теперь?)

Когда неопределенный срок кончился и выписали тебя из лазарета, ты попросила привезти конспекты лекций. В результате действия успокаивающего лекарства и твоей привычки голодать неделями в подобном состоянии, ты совсем осунулась и едва держалась на ногах. Мы сидели на берегу небольшой лужи, гордо именуемой озером. Его серая вода сверкала, как острие лезвия в неумолимо угасающем вечернем луче. Ты многое рассказала тогда, но чтобы окончательно уничтожить меня было достаточно одного предложения: «В тот день я собиралась убить себя, но так случилось, что попала в больницу». Услышав это, я захотела пойти прямиком в ледяное грязное болото, которое своим болезненным блеском лезвия, словно твои слова, прохромило насквозь.

Пока листья кружились в огненной агонии, а небо, как угрожающее будущее, задыхалось в тумане, я навязчиво оставалась с тобой после занятий, пытаясь помочь наверстать обучение. Пока ты была рядом, паника отступала тяжелой волной, чтобы в твое отсутствие нанести новый сокрушительный удар. Тогда тебя ужасно раздражали мои мотивационные предположения, что тебя могут запросто отчислить. Далее я перешла эфемерную границу и принялась звонить тебе каждый вечер, аргументируя это необходимостью напомнить тебе вовремя принимать лекарства. Ты не возражала. На самом деле, мне было жизненно важно услышать тебя и убедиться, что ты по крайней мере жива.

– Ты в норме? — часто спрашивала ты, будто такие мелочи имели значение.

— Буду, если ты будешь,