развлечений на открытом воздухе, подобающих культурному человеку его эпохи. Он был большим знатоком лошадей, неплохо стрелял из лука, любил охоту и рыбалку. Он был неутомимым и отважным путешественником в то время, когда путешествовать можно было только с оружием наготове. Он часто сталкивался со смертельной опасностью и пережил несколько покушений на свою жизнь. В трудные времена совсем неплохо иметь рядом крепких молодых учеников.

Поиск единства

При жизни Конфуция система, состоявшая из множества вассальных царств под властью государства Чжоу, которое рвали на части непрерывные войны, начала рушиться. Становилось ясно, что залогом долгосрочной стабильности могла стать какая-то форма политического единства. Именно в этом контексте нужно рассматривать успех Конфуция как мыслителя. Вероятно, он был первым, кто указал на преимущества единовластия на просторах Поднебесной. Говоря о насильственной узурпации власти в своем родном царстве Лу в 505–502 гг. до н. э., Конфуций заметил:

Когда под Небесами следуют пути, то ритуалы, музыка, карательные войны исходят лишь от Сына Неба; когда под Небесами нет пути, то ритуалы, музыка, карательные войны исходят от царей. Когда исходят от царей, то редкие из них не упускают власти через десять поколений; когда исходят от сановников, то редкие из них не упускают власти через пять колен. Когда судьба страны в руках побочных слуг, то редкие из них не упускают власти через три колена[15]‹‹13››.

В этом суть послания Конфуция. Несомненно, он был не единственным, кто пришел к такому же выводу, но именно он призывал вернуть правлению Сына Неба эффективность, сосредоточив власть в руках единственного, мудрого и законного монарха. Таким способом, по его мнению, можно было пресечь хаос и прекратить распад общества. Конфуций не говорит, как достичь этого на практике. Он рассуждает о принципах, но идеологически его цель ясна: это воцарение единоличного монарха, опирающегося на восстановленные ритуальные нормы Западной Чжоу. Основой царственности выступает добродетель (дэ[16]), поэтому идеальный правитель должен быть человеколюбивым и образованным — фактически мудрецом. Конечно, то был всего лишь идеал: утопическая мечта, недостижимая в реальности, хотя китайская историческая традиция всегда настаивала на том, что ее можно воплотить и, более того, что однажды она уже была воплощена — в момент основания государства Чжоу, которое служило для Конфуция образцом.

Что касается роли интеллектуала, то его ключевым предназначением было определение Пути (дао). Если Путь потерян, перед мудрецом встает нравственная задача во что бы то ни стало изменить общество, вернуть людям Путь, обозначить рамки традиции и помочь правителю советом. Иными словами, в центре внимания Конфуция всегда оставалась политика, что верно и для китайской философии в целом. Можно сказать, что китайская мысль вращалась вокруг двух главных вопросов: гармонии вселенной и гармонии общества — космологии и политики. Именно отсюда проистекает тяготение китайской философии к политике и этике на протяжении двух с половиной тысячелетий ее существования. В этом Китай резко отличался от постклассического Запада, где вплоть до эпохи Просвещения и научной революции монотеизм задавал совсем иное направление мысли. В Европе, сформированной римским и германским правом, установление королевской власти породило юридическую практику, отделенную от политической деятельности. Эти два пути оставили в традициях Востока и Запада отпечаток, который заметен и в наши дни.

Голос Конфуция до нас донесли «Беседы и суждения» («Лунь юй») — сборник высказываний Учителя и эпизодов из его жизни, собранных учениками. Лингвистический анализ указывает на то, что некоторые поздние фрагменты не принадлежат самому Конфуцию, но в основном тексте звучит один голос: сильный, своеобразный и, как писал Элиас Канетти‹‹14››, «впервые за всю историю дающий полный интеллектуальный и духовный портрет человека». Как Маркс, который, обращаясь к своим последователям, подчеркивал, что сам он не марксист, Конфуций определенно не был конфуцианцем: он не соответствовал тому образу, который сначала был канонизирован китайской цивилизацией, а потом опорочен и низвергнут ею во времена маоизма. Его часто называли учителем, но, кроме этого, он был еще и политическим пропагандистом, вдохновлявшимся ощущением собственной миссии. Это было частью его необычного умственного склада, сложившегося в ходе наблюдений за крушением цивилизации, которая строилась на протяжении пяти предыдущих веков. Им двигала непоколебимая вера в свое божественное призвание, предписывающее политически переустроить Китай. Причем он, как представляется, действительно верил в то, что само Небо избрало его для возвращения народа на праведный Путь, намеченный первыми правителями Чжоу, и воссоединения цивилизованного мира.

Какова же оборотная сторона всего этого? Конечно, конформизм легко использовать для усиления деспотии, даже если сам Конфуций неизменно настаивал на том, что долгом придворного мудреца является, среди прочего, борьба против несправедливого правления. Но представление о справедливом правлении зависело от нравственного воспитания, а Конфуций не был сторонником правовой системы, не говоря уже о разделении исполнительной и законодательной власти. Вместе с тем, когда вся власть сосредоточена в руках правителя, а независимая система права отсутствует, интеллектуалы сами вверяют себя государству. Именно так обстояло дело в Китае на протяжении всей его истории вплоть до периода Китайской Народной Республики. Конфуций верил в человеческую природу и не доверял законам. Юридические нормы, по его мнению, были далеко не лучшим способом добиться справедливого порядка. Оптимальным средством оставались жесткие рамки ритуальных и нравственных правил, внедряемых посредством воспитания. Но одно дело — небольшой город-государство железного века, и совсем другое дело — огромная империя. С этой головоломкой позднее сталкивались прогрессивные китайские мыслители, пытавшиеся добиться реформирования имперского устройства и изменения роли правителя-мудреца сначала в XVII в. (см. здесь), затем на волне политики «самоусиления» в XIX в., а потом и в наши дни.

На Западе наследники римского права и германских племенных обычаев со временем осознали, что человеческая власть всегда будет несовершенной, если не ограничить ее сильной правовой системой. Постепенно они пришли к мысли о том, что государствами надлежит управлять, опираясь на информированное согласие подданных. Такова была важнейшая разница, проявившаяся уже во времена империи Сун: в тот период в Англии, например, закон распространялся и на короля. Разумеется, в отличие от стомиллионного Китая, управление государством размером со средневековую Англию с ее несколькими миллионами жителей требовало другого отношения к свободе. Тем не менее неспособность установить верховенство права останется одной из самых трудноразрешимых проблем китайской политической традиции вплоть до падения империи. Позднее ее пытались решить при республике, ею пренебрегали при Мао, к ней вновь обратились в 1980-х гг., но движение в очередной раз замедлилось в начале 2000-х.

Сам Конфуций всегда подчеркивал, что противодействие произволу и несправедливости власти есть