руки и снова сел в кресло. Бенни тоже вернулся в своё кресло. Они молчали уже иначе, чем прежде, глядя друг на друга, пока Юрген не сказал:

— А ты поедешь домой на каникулы?

Только тогда Бенни понял, что не знает: Академия Брайарбуш — это просто школа-пансион на учебные сезоны или теперь это его дом. Мать и отчим путешествовали по самым дальним уголкам мира следующий год — а может, и годы. Не было причины ехать домой в Беверли-Хиллз на День благодарения к Редьярду и Салли Бромли, где дворецкий плакал бы по неизвестной причине, а его жена пела бы мрачные кельтские баллады ядовитым голосом. Другой выбор — провести каникулы в Аду у бабушки Козимы и терпеть её попытки вогнать его в такую депрессию, чтобы он покончил с собой.

Очевидно, лицо Бенни слишком откровенно отражало ход его мыслей: Юргену не требовалось слышать ответ.

— Мне жаль тебя, Бен. Жаль тебя — но я рад за себя. Мы оба в здравом уме, и мы будем держать друг друга в здравом уме, и пока мы избегаем того, чтобы нас изменили, мы ещё и повеселимся.

Юрген не походил на мальчишку, который умеет веселиться, но, может быть, ему просто редко выпадал шанс.

Бенни нашёл реостат на проводе лампы рядом со своим креслом и убавил свет так, чтобы он совпал с мрачноватым сиянием лампы соседа.

После ещё одной паузы Юрген сказал:

— Можно я кое-что посоветую?

— Давай, — сказал Бенни.

— Большинство мальчишек в этой школе одного типа, а остальных лепят под их тип. Я не знаю, как они понимают, что мы не такие — по чутью или нюхом, — но они понимают. Мы во враждебной среде. Понимаешь?

— Понимаю.

— Мой совет: выработай колючий образ — будто ты с приветом. У меня есть острые ногти, зализанные волосы, молчание. Я часто пристально смотрю на людей пять-десять минут. Иногда выражаю восхищение Сатаной. Эти парни будут тебя прессовать, если не подумают, что ты нестабилен. В конце концов они все трусы. Они будут обходить тебя стороной, если ты дашь им хоть какой-то повод.

Оценка Юргена Спира у Бенни за неполный час изменилась радикально.

— В столовой, когда дают мясо… что, если я прижму его вилкой и буду пристально на него смотреть, а потом спокойно буду тыкать его ножом раз сорок-пятьдесят вместо того, чтобы резать, тыкать так сильно, что иногда ломаю тарелку?

Улыбнувшись, Юрген сказал:

— Для начала сойдёт.

Мистер «Пиво на завтрак»

После видений, вызванных резным и раскрашенным гробом, ожидая Толстяка Боба Джерико, Бенни мерил шагами гостиную и передний холл, сжимая в руке клюшку для гольфа. Устояв перед соблазном купить пистолет, оставив в гараже маленький баллончик с перцовым спреем и почувствовав себя идиотом, когда ходил по дому с деревянной скалкой — как обиженная жена, которая ждёт, когда её гуляка-муж вернётся домой с виски в дыхании и помадой на воротнике, — он решил, что девятка-айрон всё же лучше оружие, чем кухонная штуковина, которой раскатывают тесто для пирогов. Более изысканная версия дубины пещерного человека — она заставляла его чувствовать себя и, без сомнения, выглядеть куда опаснее.

Когда раздался звонок, он так обрадовался, что даже не задумался: а вдруг на пороге — та самая угроза, из-за которой он и позвал Толстяка Боба. Он откинул засов и распахнул дверь.

Молодая женщина перед ним выглядела так, будто сошла с рекламы карибского круиза. Бледно-жёлтые кеды с белыми шнурками. Бледно-жёлтые джинсы, а вместо ремня — электрически-синий шарф. Жёлтая шёлковая блузка с белыми пуговицами. Из-под розовой бейсболки свисал хвостик, а на козырьке красовалось одно слово ослепительно-синего цвета с восклицательным знаком: «ГЛАДКО!» Вместо ожерелья из крошечных поросят, танцующих у неё на шее, она носила серебряную цепочку с эмалевым кулоном: морда золотистого ретривера ухмылялась и подмигивала одним глазом. В руке у неё была белая соломенная сумочка.

— «У Папы Медведя», — сказал Бенни, назвав ресторан, где встретил её вчера утром.

— Мистер «Пиво на завтрак».

— Харпер.

— Бенджамин.

— Большинство зовут меня Бенни. Ты что здесь делаешь?

— Боб прислал.

— Толстяк Боб?

— Я отказываюсь его так называть.

— Он хочет, чтобы его так называли.

— Он так говорит. Ты меня впустишь?

— Да. Конечно. — Он отступил в сторону.

В прихожей Харпер кивнула на девятку-айрон в руке Бенни.

— Какой у этого дома пар? Судя по размерам, я бы сказала: гольф-поле на девять комнат.

— У меня нет пистолета.

— Шутка не настолько плохая, чтобы за неё в меня стрелять.

— Где Толстяк Боб? — спросил он, закрывая входную дверь.

— Мистер Джерико захотел остановиться за едой на вынос, чтобы поесть за рулём. — Она прошла в гостиную. — Прямо сверкает чистотой.

— Люблю, когда чисто.

— Я тоже. Всё такое современное, глянцевое.

— Мне нравится современное. Гладкое, обтекаемое, минималистичное.

— Жить тут невозможно, — заявила она.

— Прости?

— Извиняться не нужно. Просто ты, когда всё это покупал, не знал, что творишь.

— Я знаю, что мне нравится. На вкус и цвет.

— Ты вообще здесь сидишь? — спросила она.

— А зачем мне здесь сидеть?

— Вот именно. Сидеть тут было бы примерно так же удобно, как в приёмной у стоматолога.

— Кто вообще сидит в любой гостиной? — сказал он. — Люди сидят в своих семейных комнатах.

— Тогда зачем нужна гостиная?

Бенни полез в свою риелторскую хрестоматию убедительных ответов, но там нашлось только одно:

— Ну… у домов всегда были гостиные.

— Вид классный, — сказала она. — Нравится, как ты поставил океан именно туда, куда надо.

Бенни не понимал, что и думать: она с ним играет или просто слегка не в себе.

— Ты и Толстяк Боб… вы что, вместе?

— Мне двадцать один. Боб годится мне в отцы — и даже с запасом.

— Здесь такое не редкость.

— Я люблю Боба так же, как ты любишь любимого дядюшку. Я с ним работаю.

— Ты частный детектив?

— Нет. Пока нет. Может, когда-нибудь, если быть официанткой перестанет быть увлекательным. А сейчас с Бобом — это и про разницу поколений, и про пол. Он считает полезным взгляд молодой женщины во многих делах, и он очень щедрый.

— Но ты же всё равно работаешь официанткой.

— Смена с