случились, одним настороженным глазом всё время косясь на контейнер размером с гроб, — и не успеет он оглянуться, как лопнувший капилляр в желудке начнёт хлестать кровью в таком количестве, что её хватило бы в качестве реквизита для фильма «Джон Уик».

Раз уж он и так был в шортах и кроссовках, он решил вместо этого устроить бодрящую часовую прогулку. Октябрьский день стоял тёплый, но мягкий и свежий бриз с океана приносил резкий, хрусткий запах моря. На ветру покачивались кроны королевских пальм и финиковых пальм, вздыхали перцовые деревья, сухо шептались вечнозелёные дубы. Красные розы, белые розы, лантана с ярко-жёлтыми цветками, пурпурная бугенвиллея: природа раскрасила день всей коробкой мелков. Всё было к лучшему в этом лучшем из возможных миров, и, чтобы ослабить стресс, Бенни, шагая энергично, произносил это вслух — снова и снова. Он прошёл мимо высокой блондинки с вызывающе надутой грудью и накачанными губами, которая, вытаскивая два пакета Neiman Marcus из Porsche, посмотрела на него так, словно у него две головы.

— Похоже, ты там накурился какой-то иисусовой травки, — сказала она; ехидный комментарий, из-за которого нынче, в чуть менее приличном районе, её могли бы и убить.

Чтобы не быть убитым самому, Бенни не отреагировал на её слова, но после этого стал повторять своё заклинание уже про себя.

Через час, когда он вернулся домой и впустил себя в дом с намерением достать из холодильника холодную бутылку воды, он был ещё не совсем свободен от стресса, но, по крайней мере, жутковатый мандраж улёгся, и тонкий пушок на загривке больше не стоял дыбом. До тех пор, пока он не вошёл на кухню. Он оставил её чистой — хоть в операционную. Теперь же там царил хаос. На полу валялась пустая упаковка из-под шоколадного молока, рядом — пустая упаковка из-под миндального молока, пластиковые пакеты Ziploc, в которых раньше лежали ломтики проволоне и хаварти, коробка от пиццы пепперони — без пиццы, пустая коробка крекеров Ritz, а ещё множество солёных крекеров-солтинсов, растоптанных под ногами. Кухонный остров был усыпан крошками Ritz; на нём стояла опрокинутая банка арахисовой пасты, которая была полной, а теперь наполовину опустела, банка клубничного джема, вычищенная так дочиста, будто в ней никогда и не было никакого джема, и подтекающий флакон шоколадного сиропа Hershey’s. В раковине острова лежали разбитая банка халапеньо и разорванная упаковка сухих бульонных кубиков.

Когда Бенни вернулся, парадная дверь была заперта. Он, хрустя солтинсами, добрался до задней двери и обнаружил, что она тоже заперта. Если только незваный гость не вошёл и не ушёл через окно, значит, он всё ещё здесь. Никто не станет вламываться в дом только затем, чтобы набить брюхо. Утолив аппетит, он наверняка пошёл искать ценности. Прикинув, сколько и какой еды было съедено, Бенни решил, что грабитель мог быть не один. Команда. Может, даже банда из трёх.

Он замер, прислушиваясь. Тишина.

Помогите!

Когда Бенни перенёс вес с ноги на ногу, тишину нарушил тихий хруст солтинсов под подошвами его кроссовок.

Оружия у него не было. В семь лет он видел, как его отца застрелили насмерть. В тринадцать, после того как его отправили в Академию Брайарбуш, его глубоко потрясла новость о том, что Мордред Меррик, его прежний наставник в особняке Кэтспо в Беверли-Хиллз, расстрелял девять девочек от тринадцати до шестнадцати лет, троих убив. Нападение произошло на концерте бойз-бэнда — после того как Меррик выложил манифест, где объявлял: «такая жвачная поп-музыка — это ментальный колониализм через развлечения: она порабощает девочек и гипнотизирует их, превращая в пожизненных потребителей музыки угнетения, дрессирует их стать всего лишь секс-игрушками для смазливых певцов, которые думают, будто они крутые, хотя они и на десятую долю не так круты, как интеллектуалы с убеждениями, которые были бы куда лучше для этих девочек, если бы им дали шанс».

Вместо пистолета Бенни достал из ящика кухонного острова небольшой аэрозольный баллончик перцового спрея Sabre. Дальность — двенадцать футов, усиленный вариант вроде тех, что используют полицейские; один из нескольких, которые ему дал Роберт Джерико по прозвищу «Толстяк Боб». Помня, что события последних двух дней раз за разом испытывали его стойкий оптимизм, Бенни начал с верхнего этажа, осторожно переходя из комнаты в комнату, из шкафа в шкаф, а затем обыскал и первый этаж.

Окна были целы. Ничего подозрительного он не обнаружил, пока не дошёл до прачечной. На двери между домом и гаражом овальная вертушка засова была поставлена вертикально, а не горизонтально. Он запер её, когда вошёл в дом после того, как разобрал ящик, — но кто-то каким-то образом отпер. На ручке из нержавейки блестела кровь. Присмотревшись, он с некоторым — но не полным — облегчением понял, что это вовсе не кровь, а клубничный джем.

Его не столько напугало, сколько оскорбило, что какой-то неряха вторгся в его дом, нажрался его еды и оставил после себя свинарник. Кухня у него была как одна из тех тараканьих катастроф, которые Большой Эл время от времени устраивал, когда был под кайфом от смеси травки и пива, одновременно голодный и мутный. По крайней мере, на этот раз разлитая еда не была приправлена блевотиной.

Бенни включил свет в гараже и открыл дверь. Он перешагнул порог, держа указательный палец на кнопке распыления перцового баллончика. Никто на него не набросился. Незваный гость мог прятаться в его внедорожнике Ford Explorer или присесть с той стороны, где его не видно, но Бенни был уверен, что он один.

Обойдя внедорожник спереди, он обнаружил, что стальной контейнер весом в тысячу фунтов, который можно было передвинуть только погрузчиком, исчез. На его месте стоял тщательно сделанный деревянный короб того же размера, богато украшенный резьбой и разноцветными, изысканно выполненными иллюстрациями. Он мог бы быть экспонатом, когда-то выставлявшимся в шатре на одной из ярмарок, которые прежде колесили по стране с весны до осени — в те времена, когда американцы ещё не захлебнулись в потоке развлечений, затопившем каждый закоулок и каждую наносекунду их жизни и смывшем простые удовольствия прежних поколений. Судя по чарующему качеству рисунка, струившегося по крышке и по стенкам контейнера, какой-нибудь состоятельный, но эксцентричный человек мог заказать его как гроб себе. Если это и правда была ярмарочная диковина, выставлявшаяся поставленной на торец, какой-нибудь зазывала непременно уверял бы, будто её привезли из Древнего Египта — или из склепа в затерянной долине, над которой нависают угрюмые горы Боснии, —