стеллаж на четыре полки, установленный поверх маленького холодильника под столешницу.

Восседая в своём кресле прямо напротив кресла Бенни, Юрген Спир производил впечатление будущего капитана злой космической эскадры — такого, что выжидает, пока подрастёт достаточно, чтобы командовать звездой смерти и уничтожать целые планеты. Он был бледен, а чёрные волосы зачёсаны назад и зализаны Vitalis или другим маслом для укладки. Ногти у него были подпилены в острые кончики — напоминали когти одичавшей кошки. В его рыжевато-карих глазах было достаточно бордового пигмента, чтобы это нервировало, а взгляд был так же неприятен, как дула двух пистолетов.

Хотя Бенни был примерно того же роста, что и его сосед, и сложён спортивнее, он чувствовал себя проглоченным своим креслом, тогда как Спир, казалось, заполнял — доминировал — в точно таком же кресле. Торшер рядом с Бенни отбрасывал на него конус жёсткого белого света. Лампу рядом с другим мальчиком приглушили так, что она купала его в янтарном сиянии, собирая мягкие тени в глазницах и одновременно вызывая жутковатый отблеск в этих бордово-карих глазах — будто специалист по киношному свету потратил несколько часов, доводя сцену до совершенства. Оба окна были закрыты жалюзи, и по углам скапливалась темнота — как бесы, сбившиеся кучкой с дурными намерениями.

Хотя мастер Драдж велел им познакомиться, несколько минут ни один из них не произносил ни слова. Молчание Бенни было следствием слишком богатого странностями жизненного опыта: его страннометр был настроен так точно, что стрелку с самого рукопожатия с соседом прибило к крайнему делению шкалы — КРАЙНЕ ЖУТКО. Холодная сдержанность Юргена Спира подсказывала, что он понимает, как пользоваться силой молчания, чтобы делать людям не по себе и управлять ими.

Когда Спир наконец заговорил, его голос был мягок и теперь окрашен дружеской ноткой — и всё же Бенни представилось, как сворачивается кольцами змея.

— В тебе есть что-то особенное, Бен. Я вижу — что-то особенное. Ты такой спокойный. Собранный.

— Я просто обычный пацан, — сказал Бенни.

Улыбка Спира была заговорщической, словно их связывала общая тайна.

— Ты трезвомыслящий и центрированный. Наставники здесь хотят, чтобы мы оставили позади всё детское, чтобы мы были трезвомыслящими и центрированными. У нас есть занятия по центрированности.

Бенни пожал плечами.

— Забавнее всего, — сказал Спир, — что наставники сами все с мутной головой. Профессура из дураков и неудачников… и похуже.

— Миссис Бэйнберри-Смит кажется очень милой, — сказал Бенни.

— Жучиха.

— Энтомолог.

— Её укусил экзотический паук.

Бенни снова пожал плечами.

— Печенье у неё вкусное.

— То, что пахнет грибами, или то, что пахнет луком, или то, что пахнет мокрой собачьей шерстью?

— Грибами, — сказал Бенни. — Но вкусное.

Спир подался вперёд в своём кресле и вышел из света; его светящиеся глаза потонули в глазницах. Он сказал:

— Никогда, никогда, никогда не ешь её печенье.

— Почему? Я люблю печенье.

— Она ведёт курс для десятого класса по истории Италии пятнадцатого века.

— Ну да. Она мне сказала. И что?

— Борджиа.

— Что?

— Борджиа. Екатерина Медичи. Век отравителей. Богатые, короли, травят своих же, травят кардиналов и принцесс. Все знают, что миссис Бэйнберри-Смит одержима ядами и отравителями… и ядовитыми насекомыми.

Бенни обдумал намёк мальчика — но без особой серьёзности. Миссис Бэйнберри-Смит была жутковата лишь самую малость по сравнению с Юргеном Спиром.

— В Брайарбуше многие умирают от отравления?

Спир откинулся назад, снова попав в свет торшера, и его светящиеся глаза опять проявились, точно кисло вспыхнув.

— Нет. Убийство — это не про директора и его жену. Они не хотят нас убивать. Они хотят нас изменить.

— Изменить — как?

— Я не знаю как, но я выясню. — Он закрыл глаза и отметил свою паузу серией глубоких вдохов и выдохов. Потом снова сосредоточился на Бенни. — Я верю, что ты в здравом уме, Бен Кэтспо. Я рассчитываю на то, что ты в здравом уме. Ты в здравом уме?

— Ну… вроде да. Да. Я почти уверен.

Спир постучал пальцем по груди.

— Я тоже в здравом уме. В Брайарбуше осталось не так много мальчишек в здравом уме. Большинство уже изменили.

— Жуть, — сказал Бенни.

— Да. Жуть как. Но нас не изменят, Бен. — Он съехал на край кресла, распластал ладони по подушке сиденья; всё тело напряглось, голова выдвинулась вперёд. — Мы будем присматривать друг за другом. Если я замечу малейший признак, что ты меняешься, я тебе скажу. Ты сделай то же для меня. Обещай, что сделаешь то же для меня. При малейшем признаке.

— Я сделаю то же для тебя, — пообещал Бенни, потому что в этот момент Юрген Спир напоминал тарантула, готовящегося прыгнуть. Тарантулы могли прыгать на пять футов. Спир выглядел так, словно мог рвануть с кресла на пуфик и оттуда швырнуть себя в воздух на Бенни — и точно не с благими намерениями. — Но что… что будет выглядеть как признак?

Во время следующей паузы Спир сидел, изогнув руки так, что пальцы походили на когти на подлокотниках кресла; остроконечные ногти вдавливали кожу, но ещё не протыкали её. Нижняя губа была полностью втянута в рот, глаза сузились до щёлок. Как раз когда Бенни собрался повторить вопрос, Спир сказал:

— Признак будет такой, как с Прескоттом Гэлсбери.

— А кто такой Прескотт Гэлсбери?

— Мой сосед по комнате до тебя. Ему было четырнадцать, когда… началось.

— Что с ним случилось?

— Началось с одной его лунулы.

— Что такое лунула?

— Светлый полумесяц у основания ногтя. За неделю все его лунулы стали синими. Медсестра Стиллхант — она заведует лазаретом — сказала, что это аллергическая реакция на жидкое мыло в наших душевых. Но она дура и лгунья и… что-то ещё.

— Что — «что-то ещё»? — спросил Бенни.

Спир снова подался вперёд, вышел из света; в его глазницах легли тени.

— Какая-то штука. Бог знает какая. У Гэлсбери перестали быть синие ногти после того, как его поймали за тем, что он ел муравьёв, и посадили под постоянный надзор.

— Муравьёв? Насекомых? Он ел муравьёв?

— У него была банка мёда, — сказал Спир. — Он уносил её на луга, где его никто не видел, где были муравейники. Обмазывал суповую ложку мёдом, заманивал на неё муравьёв — и ел. Ложка за ложкой. Муравьи богаты муравьиной кислотой. Говорили, что