Валя, хотя знала, что он не послушает.

Илья встал на урну, легко поставил ногу на первую ступеньку. Железный прут под ним немного прогнулся и протяжно скрипнул. Снег сыпал ему на плечи, на лацканы. Он поднялся выше, проверил ступень ногой – раз, два, три – и пошел вверх, уже не оглядываясь. Валя стояла внизу, вжимая руки в карманы, и следила за ним, как за гимнастом без страховки.

На уровне третьего этажа лестница опасно дернулась, звякнула расшатанными болтами. Сердце у Вали ухнуло. Илья не спеша перехватил руки и пошел дальше. Наконец достиг четвертого, перенес вес, шагнул на узкий пожарный балкон и одним движением исчез за распахнутой дверью.

Секунды капали, как вода с козырька. На третьей минуте Илья вышел уже через главный вход «Буковины» – подчеркнуто спокойно, с легким равнодушием человека, который просто заглянул за спичками в киоск. Подошел, отряхнул брюки от ржавых следов, усмехнулся.

– В норматив уложился, – сказала Валя, даже не глянув на циферблат. – Ты хочешь сказать…

– …что человек, который принес в номер Бусько две бутылки водки, шел в его номер тем же путем, – закончил Илья. – Почти не сомневаюсь в этом. Во дворе – темно, никто не видит, одна минута – и ты уже на четвертом. А дальше по коридору два поворота и – здравствуй, четыреста восемнадцатый!

– И никто не узнает правды, – тихо сказала Валя. – Кроме железа, которое скрипит.

– Железо не пишет показания, – отозвался Илья.

Их внимание отвлек треск мотора и отблески синего света на мокром асфальте. К главному входу подкатил милицейский «уазик» с проблесковыми маячками. Илья сквозь зубы процедил:

– Начинается второй акт Мерлезонского балета…

Из машины, ощерившись воротниками шинелей, вышли двое милиционеров. За ними – худой, в гражданском, нервно оглядывающийся, с портфельчиком под мышкой. Они решительно поднялись по ступенькам внутрь гостиницы.

Тишина на минуту стала гуще снега. Потом двери распахнулись, и та же троица вышла обратно – уже ведя под руки Оксану Мельник. На ней было темное пальто, шарф небрежно намотан на шею. Лицо – бледное, упрямое, с горящими глазами. Она не сопротивлялась, но шла как сама по себе, как будто провожала двух подвыпивших мужиков.

Позади семенил несчастный Сергей Иванович. Выглядел он так, будто его вывернули наизнанку: пальто расстегнуто, шарф на шее сбился, волосы торчком, ботинки в грязи. Казалось, что он вчера еще был фронтовиком, а сегодня – убитый горем маленький человек. Похоже, он плакал.

– Оксана! – хрипло говорил он на ходу, пытаясь перекричать мотор. – Оксана, ты… Скажи им! Ты скажи… Про Чернова скажи! Как он… как он выбежал из номера Анны, с полотенцем в руках… Пусть… пусть знают всю правду!

Оксана дернула головой и ответила, не повышая голоса:

– Я не буду клеветать на невиновного человека. Я этого не видела.

– Я тебя вытащу, – торопливо говорил Скворцов, путая шаги. – Слышишь? Я тебя обязательно вытащу. Ты не беспокойся. Я тебя очень люблю. Я все время буду думать о тебе. Я докажу. Я…

На мокром булыжнике он поскользнулся и упал прямо в лужу, ухнув так, что брызги шлепнули по шинели милиционеров. Поднялся грязный, мокрый, взлохмаченный. Взглянул на Оксану снизу вверх как на спасательный круг, который уносит течением. И опустил глаза.

В этот момент у ступеней с мягким шипением затормозила черная «Волга». Дверь распахнулась, и из салона вышла высокая женщина в белом пальто и белых сапогах. Высокая прическа, твердый подбородок, холодное лицо без жалости. Она подошла прямо к Скворцову. Без приветствий, бесцеремонно, как берут вещь со стола, схватила его за руку.

– Сергей, – сказала она ровно. – В машину.

Он дернулся было к Оксане, но ее пальцы впились ему в запястье, как замок. Подтолкнула. Он, не глядя ни на кого, сел внутрь, как школьник, которого выдернули из драки. Женщина села следом, дверь захлопнулась. «Волга» плавно тронулась и уехала, оставив на асфальте две черные блестящие полосы.

Милицейский «уазик» взревел и повез Оксану в сторону горотдела. Люди на тротуаре притихли.

– Какая драма, – сказал Илья, не то восхищаясь, не то проклиная чужой театр.

– Это была судья, – догадалась Валя, глядя на черную «Волгу», уже превратившуюся в темную точку вдалеке. – Жена Скворцова.

Илья кивнул. Мокрый снег хлестал по лицу, глазам, и ему пришлось часто моргать, чтобы видеть четко.

– Пойдем, – сказал он. – Распишу Максиму подробно про лестницу. А ты расскажешь про Оксану.

Глава 37. Непризнанный поэт

Администратор встретила Валю и Илью прямо в холле – взволнованная, с папкой под мышкой.

– Как хорошо, что я вас увидела, – торопливо заговорила она. – Пожалуйста, пойдемте на четвертый этаж. Будет очень хорошо, если вы как представители милиции будете присутствовать при описи вещей.

– А чьи вещи надо описывать? – спросил Илья.

– Только что звонила лично Жанна Скворцова, – администратор понизила голос. – Попросила все вещи ее мужа доставить в гостиницу «Днепр».

Они поднялись на четвертый, к номеру Скворцова. Дверь была распахнута, внутри суетились уборщица с ведром и горничная в накрахмаленном фартуке – та самая Надя. Пахло мылом и влажной пылью.

Небольшой чемодан на стуле стоял раскрытым, как рот зевающего динозавра. Внутри – пара выглаженных рубашек, два галстука в мелкую полоску, аккуратно сложенное запасное белье. В туалете на полочке – зубная щетка, тюбик пасты, обмылок, бритвенный станок и помазок в алюминиевой чашечке. Ничего особенного, как и положено человеку, который приехал на три дня и надеялся уехать на четвертый.

На столе под лампой – толстая школьная тетрадь с синей обложкой и надписью: «Загальний зошит». Края потерты, уголок загнут, между страницами – салфетка. Валя надела перчатки, перелистнула. Листы исписаны неровным мужским почерком; кое-где слова зачеркнуты, поверх – другое, рядом – стрелочки, в полях – цифры. Черновик. Стихи.

Валя наклонилась поближе к свету и прочитала вслух:

Сердца стучат в лад звонко,Любовь солдатская жива.Судьба-разлучница упорна,У жизни правда нелегка.Глядим мы молча друг на друга,И взгляды – трепетная нить.Пусть жизнь идет своей дорогой,Но сердцу хочется любить.

Полистала дальше, нашла еще:

Меж нами – годы и война,Семья у каждого и дом,Но в сердце, будто сквозь туман,Взгляд незнакомый и родной.Прошел огонь, прошла беда,Мы в суете забыли годы.Но взгляд твой – тихая вода,Где тонут все мои тревоги.

– Ну… стихи так себе, – оценила Валя, закрывая тетрадь.

Надя, которая через плечо украдкой заглядывала в страницы, вздохнула и, прижав ладони к груди, заметила с искренним восторгом:

– Ой, а мне понравилось! Так щиро… так возвышенно. Настоящая любовь. Интересно, кому они посвящены? Наверное, жене! Завидую!

– Наверное, – сухо откликнулась Валя. – Давайте на опись.

Сделали опись быстро: чемодан, содержимое, туалетные принадлежности, тетрадь – все под подписью горничной.

Потом, после описи, Валя и Илья спустились в бар – согреться. Илья первым делом попросил у бармена сто грамм коньяку.

– Его знобит, – бросила Валя бармену, придвигая к себе чашечку с кофе. – И настроение скверное.

– Не у меня одного, – ответил Илья,