Видите, тут уже становится тесно. А скоро материалов и документов будет просто вагон. И директор уже распорядилась выделить под музей большую пионерскую комнату на первом этаже, где соединены два класса. И все благодаря нашему дорогому Глебу Михайловичу.

Максим повернулся к учительнице.

– Благодаря Чернову? – уточнил он. – А что он такого сделал?

– Пока не надо особенно афишировать, – заговорщицки произнесла Инга Хаимовна. – Но Глеб Михайлович через свои связи отправил кучу запросов прямиком в Центральный архив Министерства обороны, в военкоматы и ветеранские организации с просьбой разыскать еще ветеранов и прислать экспонаты для нашего музея.

– Вы мне об этом не говорили, – с некоторым удивлением произнес следователь.

– Ну, пока еще рано говорить, – скромно ответила Инга Хаимовна, – а вот когда будут результаты – мы снова всех вас пригласим. Обещаю, что праздник будет просто вселенского масштаба!

– Так он запросы отправляет от своего имени, что ли? – уточнил Максим.

– От имени руководства школы. Директор поддержала почин и распорядилась выдать Глебу Михайловичу официальные бланки школы с печатями.

– Понятно, – кивнул Максим. – Что ж, успехов вам. Дело очень нужное… Да! Если фотографию все же вернут или подкинут – сразу, пожалуйста, мне звоните.

– Конечно.

Он задержался у дверей, еще раз оглядел музей: ряды газетных статей, фотографии, письма, выцветшие ленты, каски, гильзы за стеклом и – пустой прямоугольник на стенде. Потом вышел в коридор. Сквозь высокие окна третьего этажа бронзовый Ленин выглядел особенно могущественным. Из угла стекла медленно скатывалась дождевая капля – как запятая, которую кто-то поставил раньше времени. Максим щурился на свет и уже думал о том, как эти конверты лягут на стол рядом с другим листом бумаги – тем, где рука «анонима» попыталась донести до него правду.

Глава 39. Женщина на нарах

Максим вернулся в «Буковину», уставший от сырого ветра, с совершенно убитым настроением. У барной стойки, как нарочно, ни души – только бармен протирал стаканы, да часы над лифтом отсчитывали пустые минуты.

Илья и Валя нашли его первыми – словно поджидали у выхода из коридора. У Ильи лицо серое, верхняя пуговица пиджака не застегнута, у Вали – упрямо сжатые губы.

– Оксану забрали, – сказал Илья без предисловий. – УАЗ и наряд милиции. По тому же сценарию, как и Чернова. Протокол – «для проверки», сутки-двое. С нами не согласовали.

Максим остановился так резко, что скрипнули подошвы.

– Я чувствовал, – произнес он глухо. – Знал, что так и будет. Хоть до конца и надеялся на порядочность Никифора. А где Скворцов?

– Его тоже забрали, – ответила Валя, скривив губы. – Только не наряд, а жена. Увезла в гостиницу «Днепр». Семья восстановлена. Да здравствует гармония и любовь!

Туманский прошел к барной стойке, поставил ладони на влажную полировку и какое-то время молчал. Бармен уже протягивал ему рюмку с коньяком, но Максим жестом остановил.

– Где Микитович?

– Сто процентов у себя в отделе, – ответила Валя. – Но трубку берет не он. «Нет его», – говорят.

Максим выудил из пачки сигарету «Орбита», но не закурил – покатал между пальцами.

– Вы были в школе? – спросил Илья. – Что там интересного?

Максим выдохнул и начал по-деловому, будто чужими словами:

– Никаких следов пропавшей фотографии. Ее не просто выдернули из рамки на время. Ее, возможно, уничтожили. Возможно, припрятали для каких-то целей. Музей большую часть дня не заперт: ключи у троих, но дверь настежь, «чтоб детям было удобно». Взять фото мог кто угодно: кто-то из съемочной группы, сам Косуло, любой школьник, любой учитель. Еще я посмотрел письма, которые прислали ветераны следопытам. Есть, но не все. Часть ребята оставили себе, на память. Понимаете, что это значит? Нитей – много, концов – как у распущенной косы.

Максим все-таки чиркнул спичкой. Серный запах тонко резанул ноздри. Первая затяжка получилась короткой и резкой.

– Косуло свой альбом уже нашел, – сказал Илья. – На диване в холле. На самом видном месте.

– Это не случайно, – кивнул Максим, будто видел лежащую на диване пропажу. – Слишком правильные находки. Слишком удобные пропажи.

Он снова замолчал. Лицо у него оставалось спокойным – и только пальцы постукивали по стойке, выбивая глухой ритм.

– Она сейчас сидит в холодной камере, – сказал он наконец, не глядя на коллег. – На нарах. Невиновная. И сидит из-за того, что полюбила безвольного нытика.

Илье и Вале нечего было ответить. По холлу кто-то прошел, оставив мокрые следы на полу. Инженер в плаще попросил у бармена чай с лимоном – его голос показался слишком громким для этого места.

До вечера Максим не находил себе места. Сначала он хотел рвануть в горотдел – переговорить с Никифором «как положено»; потом понял: разговаривать надо с теми, кто решает. Стал мысленно составлять список дверей: суд – ни судья, ни секретарь не ответят, прокуратура – прокурор на выезде, дежурный – в курсе, но… Подумал о приемной в горкоме: можно попытаться, но там сначала спросят, «по какому поводу тревожите», а потом посоветуют звонить туда же, откуда все и началось.

Он ходил по холлу, поднимался на второй этаж и спускался обратно, садился, вставал, снова садился. Курил больше, чем обычно. Время, казалось, щелкало зубами около его уха.

Он придумывал десятки разных способов, как ее освободить, – и отбрасывал один за другим. Выехать к дежурному прокурору и добиться санкции на изменение меры? Смешно – санкция у них уже есть, та самая, в белом пальто. Подключить Москву? Позвонить по ведомственной линии, давя фамилией? Риск: отзовут, прикажут «не обострять», а здесь все развалится. Подкараулить Микитовича в коридоре и загнать в угол? Он уже в углу – и прижимает к щеке трубку, слушая людей не из Москвы. Попросить у телестудии эфир и на всю область… Максим даже усмехнулся. Эфир – не его конек.

Он думал о бумаге: официальная просьба о встрече с задержанной, ходатайство о допуске адвоката, жалоба на незаконное задержание – и понимал, что каждую бумагу придется нести через тот же кабинет, куда уже позвонили. Он думал о лестнице на торце здания, о ржавом железе, которое скрипит, и о другом железе – таком, которое не скрипит, хорошо смазано и потому страшнее.

С наступлением сумерек он вышел на улицу, обошел гостиницу по кварталу и вернулся, не заметив, как промочил ботинки. В окнах зажигался теплый свет, люди приходили в номера, задергивали шторы, радовались теплу и уюту. В баре бармен поставил на стойку чай без спроса. Максим сел рядом, но не тронул.

– Мы ее вытащим, – сказала Валя тихо, словно боялась спугнуть эту фразу.

– Вытащим, – согласился Максим. Голос у него был ровный. – Но не сегодня.

Он встал, затушил сигарету о кромку пепельницы и посмотрел на часы. Маленькая стрелка уперлась в шесть, словно боялась перейти черту.

– Завтра, – сказал он. – Завтра – начнем с того, с чего и следовало. С пожарной лестницы. С