выглядели невыспавшимися, но как-то одинаково – как люди, у которых была одна ночь на двоих.

– Нравится мне она, – признался Максим, выдувая дым от «Орбиты» в сторону. – Хорошо знает, чего хочет. И кого. И идет к цели, не прячась за приличиями и чужими запретами. Женщина, которая не просит – берет. И борется за свое счастье открыто, без дурных комплексов.

Валя усмехнулась глазами, не губами.

– Женщины в этом смысле часто сильнее мужчин, – сказала она тихо. – Когда решают, они реже оглядываются.

– Только потом расплачиваются дольше, – буркнул Илья.

– Но нам важно не то, кого она любит, – перебил Максим, – а куда он ходил ночью. Хотя первое помогает понять второе.

Он поставил стакан в подстаканник. Оксана что-то сказала. Скворцов отрицательно качнул головой и опустил взгляд, бережно помешивая ложечкой в чашке.

– Ну, докладывай, – кивнул Максим Илье. – Только без театра.

Илья отложил вилку, вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Привычка – даже завтрак превращать в протокол.

– Горничную зовут Надя, – негромко начал он. – С семи утра – этаж четвертый. Я представился, поговорили. Спросил: не заметила ли чего странного в номере Скворцова. Ответила: постель с первого дня не тронута. Простыня как натянута была – так и лежит, уголки у одеяла ровные, покрывало даже не откидывал. Она, говорит, пыль протирает, мусорное ведро выносит, а кровати не касается – потому что «не спали, значит». И так каждый день. С первого.

Максим улыбнулся.

– А зачем ему постель? – привычно пошутил он, но голос прозвучал мягко. – Он, видно, ночует в постели Оксаны. Там теплее и приятнее.

Валя шевельнула плечом, будто по спине потянуло прохладой. Илья скривился.

– При чем здесь теплее, – усмехнулся он. – Это ведь железное алиби для Оксаны.

– Номер, где не спят, – это не алиби, – поправил Максим. – Но доказательство того, что Скворцов и Оксана всегда рядом. И это определяет их поступки. Они простые. Это не про романтику, если что.

В зал вошли двое ветеранов – с медалями на пиджаках даже утром, сели поодаль, гул голосов чуть усилился. Люди обсуждали то, что случилось на демонстрации. Оксана машинально поправила челку. На белой руке в свете окна сверкнула тонкая золотая цепочка. Скворцов так же машинально прикрыл ее ладонь своей – и тут же опомнился, убрал.

– Горничная сказала еще что-то? – спросила Валя.

– По номерам у нее порядок, – ответил Илья. – Скворцов по вечерам возвращается к себе редко. Вчера точно не возвращался. Ключ от номера администратору не сдает.

– Правильно. Зачем обозначать свои походы к любимой женщине, – кивнул Максим. – Что у нас в результате? Поведем черту, – проговорил он, поочередно загибая пальцы. – Бусько пьет две бутылки – факт. На шее свежие следы, возможно, принуждения – факт. Таблетки феназепама – факт. Время смерти – половина одиннадцатого, плюс-минус. Подвыпившую Анну задушили полотенцем сразу после литературного вечера в собственном номере – факт. Сергея на литературном вечере не было – факт. Его постель – музейный экспонат, к которому не прикасались, – факт. А все, что касается романтики, – шум фонтанов на площади. Красиво, но далеко от дела.

– И все-таки, – сказала тихо Валя, – если они были вместе, у них общее алиби.

– Алиби у тех, кто сам приходит его предъявить, – ответил Максим. – А у этих – то, о чем стыдно читать в советской газете. Значит, они будут врать. А лжеца легче поймать, чем правдивого дурака. Оксане я бы поверил, если бы она… – Он на секунду задержал взгляд на ее лице и улыбнулся. – Нет, ей как раз верить опасно. Она сильная. Врет – как дышит, и все ради своего.

– Спасибо, – сказала Валя, но не было понятно кому – Оксане, себе или Максиму. – Что делаем?

– Ты после завтрака поднимись к горничной, – распорядился Максим. – Попроси расписаться за каждое утро: «Постель не тронута». Пускай напишет даты, время уборки… Хотя что помешает Скворцову сказать, например, что я йог, люблю спать на голом полу. Но это он пусть прибережет для жены. Илья, – Максим перевел взгляд на оперативника, – поспрашивай, кто из ветеранов встает раньше всего – пожилые встают с рассветом, они часто больше видят.

– Сделаю, – сказал Илья, и снова потянулся к остывающей яичнице. – А вы?

– А я… – Максим прикурил новую «Орбиту» от спички, запах серы тонкой нитью стелился по столу. – Посижу спиной к окну и посмотрю, как Сергей Иванович выйдет из буфета. Куда посмотрит, кого пропустит вперед, кого – нет. А потом пойду прогуляюсь до школьного музея. Меня не отпускает эта фотография на фоне горящей избы. Косуло попросил убрать – и это не про эстетику. Это другая песня.

– Вы как всегда, – покачала головой Валя. – «Посмотрю, как вышел из буфета…» А на самом деле вы уже все решили про Оксану и Скворцова. Да, у них своя тайна. Но никакого отношения к убийствам они не имеют.

– Ошибаешься, – серьезно ответил Максим. – Я просто собираю мелочи. Большие вещи из мелочей строятся. Дом из кирпичей, человек – из привычек. И преступление – из мелких несообразностей. Постель, которую не мнут. Ключ, который не сдают. Ложка, которой размешивают сахар, когда нервничают.

Скворцов поднялся первым. Вежливо, как положено, он отодвинул стул Оксане, сам взял поднос, чтобы унести. Они вышли почти вровень, но в узком проходе Оксана прошла вперед и оглянулась через плечо – на одну секунду, в сторону окна, где сидел Туманский. Их глаза встретились. У Оксаны были усталые, но ясные глаза человека, переставшего оправдываться.

– Вот и договорились, – сказал он, поднимаясь. – Работаем. В половине двенадцатого – у Микитовича. Он собирается сообщить нам что-то увлекательное.

– Максим Николаевич, – остановила его Валя. – А если… ну… если они и в самом деле были вместе все ночи подряд? Это ведь самое главное, к чему эти люди пришли. Это ведь итог долгих мучительных поисков. Это даже не алиби. Это конечная истина, на которой выстраивается все остальное, все желания, цели и поступки.

– Красиво сказано, но мы не суд, – ответил следователь. – Нас не интересует, кого любит Оксана. Нас интересует, кто заставлял Бусько пить и зачем надо было убирать фотографию из музея. Остальное – приятная добавка к утреннему чаю.

Он оставил на блюдце монету для буфетчицы, кивнул ей сквозь дым и пошел по залу легко, как будто не ел, не курил и вовсе не имел привычки сидеть спиной к свету. Снаружи окно было залито бледным небом, и город за ним будто дышал – старый, каменный, терпеливый. В таких городах умеют хранить тайны. Но и сдают их тем, кто достаточно долго смотрит в стекло.

Глава 35. Совещание

В кабинете подполковника Микитовича пахло мокрыми шинелями и вчерашним табаком. За окном висел тусклый полуденный свет, на подоконник капал дождь – ровно, мерно. На столе у Микитовича – пепельница с окурками, черный