датами. Валентина выбрала три кассеты, датированные 29 октября – днем смерти Бусько.

Второй номер – четыреста двадцать – принадлежал Ивану Афанасьевичу Косуло. Валя так же внимательно и быстро осмотрела все вещи ветерана. В шкафу – теплое пальто, шарф и пара тонких кожаных перчаток. «Модные!» – отметила она. Внимание привлек толстый фотоальбом, который лежал в ящике тумбочки. Но вместо фотографий внутри были аккуратно вклеены вырезки из газет и журналов, где описывались подвиги Косуло или публиковались его интервью.

На письменном столе лежал наполовину исписанный лист бумаги с расписанием:

«4 ноября, 11:00 – Дворец пионеров; 5 ноября, 14:00 – детско-юношеская спортивная школа; 7 ноября – уточнить про мое место на трибуне!!

10 ноября – САМОЕ ВАЖНОЕ!!! Выступление в Доме офицеров, журналисты, радио, телевидение!»

Больше ничего интересного она не нашла и незаметно вышла из номера. Тщательно заперла дверь на замок. Спустившись на лифте, подошла к стойке регистрации. Администратор уже вернулась на место, выглядела слегка взволнованной.

– У меня в номере дважды пропадал свет, – сказала Валентина, опуская в коробочку на стойке ключ от своего номера. – Надеюсь, вечер мы не будем сидеть при свечах?

– Вроде бы все в порядке, – пожала плечами администратор. – Мне звонили из энергосетей, у них какие-то проблемы. Или у нас проблемы… Я ничего не поняла. Если свет снова пропадет – сразу мне сообщите.

– Договорились, – улыбнулась Валя и незаметно подложила рядом два других ключа – те, что брала для осмотра. Она попрощалась и вышла на улицу.

У нее были пленки со снимками, которые сделал Сёма в день убийства Бусько. Можно было отнести их в лабораторию отделения милиции, но Вале не хотелось объяснять Микитовичу, каким образом она добыла эти пленки. Поэтому она направилась в сторону улицы Коперника, где, насколько ей было известно, находилась срочная фотолаборатория.

Глава 28. Исповедь

Глеб Чернов сидел на скамейке на проспекте Ленина, который местные называли Стометровкой, нервно теребя в руках пачку сигарет. Выглядел он усталым и подавленным – глаза покраснели, плечи поникли, руки слегка дрожали. Рядом с ним сидел Туманский.

– Глеб Михайлович, – начал Максим, закуривая сигарету. – Это, как видите, не допрос. Без протокола. Просто разговор двух мужиков. Вы вчера вечером куда-то уходили из гостиницы. Расскажите, где были?

– В баре пил, – тихо ответил Чернов. – В «Веже».

– Это где такой бар? – уточнил следователь. – Уютный подвальчик?

– Наоборот, – Чернов слабо улыбнулся. – Это башня по типу водонапорной. В Стрыйском парке. Несколько этажей по два-три столика на каждом. Есть неплохие коктейли.

– Понятно. А добирались туда на трамвае?

– По-моему, туда ни на чем не доехать нормально. Я шел пешком через весь парк. Долго шел…

Максим внимательно наблюдал за собеседником. Тот не походил на хладнокровного убийцу – скорее на человека, переживающего глубокую депрессию. Но многолетняя работа в органах научила Максима не делать выводы, основываясь на поведении и словах человека. Ему много раз встречались жестокие убийцы, которые производили впечатление мягких, нежных и заботливых семьянинов.

– А что так – в одиночестве решили выпить? – спросил он мягче.

Чернов вздохнул и откинулся в кресле.

– Настроение было… тяжелое. После того вечера, после слов этой женщины…

– Горюновой?

– Да. Она ведь не просто так меня задела. Я же понимаю – во мне что-то не то. Вроде и воевал, и документы есть, а люди чувствуют подвох.

Максим затянулся сигаретой.

– Какой подвох?

– Да весь я – подвох, – горько усмехнулся Чернов. – Город этот к такому настроению располагает. К размышлениям о жизни.

– Львов, вы имеете в виду?

– Да. Здесь как-то особенно остро чувствуешь потребность в литературе, мечтах, влюбленности… Вот и накатило на меня.

Максим не стал дожидаться, пока собеседник соберется с мыслями и продолжит, и резко поменял тему:

– А зачем в номер Горюновой заходил?

Чернов словно окаменел. Он медленно опустил голову, обхватил ладонью лоб. Несколько мгновений он молчал. Затем глухо произнес:

– Я чувствовал на этом литературном вечере, что все кончится плохо… Не могу объяснить, но чувствовал. Потому не сдержался, заглянул к ней. Но она уже была мертва. Я платком дверную ручку вытер и кинулся куда глаза глядят… Напиться хотел…

– Так остро переживал? Вроде чужой тебе человек.

– Она была… как вам сказать… честна перед всеми нами. И говорила правду. И это не всем понравилось… Я ее очень понимал. До глубины души. До самого сердца…

Чернов сжал руку в кулак и прижал его к середине груди.

– Знаете, товарищ следователь, – вдруг со всплеском эмоций заговорил Чернов, – я вам расскажу одну историю. Может, поймете тогда, почему я такой… странный.

– Слушаю.

Максим закурил и посмотрел на осунувшееся нездоровое лицо Чернова.

– Это было в сорок четвертом, когда меня из партизанского отряда направили в регулярную армию. В нашу 701-ю дивизию. Мне было восемнадцать, я был еще совсем мальчишка, хотя уже с боевым опытом.

Он сделал паузу.

– И там, в полевом госпитале, я встретил девочку. Санитарку Катю. Семнадцать лет, светлые косы, смеялась, как колокольчик. Первая любовь, понимаете?

Максим кивнул.

– Мы встречались тайком, когда выдавалась возможность. Я писал ей стихи, она читала мне письма от родителей из деревни под Гомелем. Мечтали, что война кончится, поженимся…

– И что случилось?

Чернов тяжело вздохнул.

– Наступление началось. Нас перебросили к Варшаве. А госпиталь… госпиталь попал под артобстрел. Прямое попадание в палатку, где она работала.

На аллее стало очень тихо. Казалось, что вдруг исчезли автомобили, пешеходы, даже голуби.

– Я узнал об этом через неделю. Товарищ из штаба рассказал. И что-то во мне сломалось тогда. Воевал дальше, исправно, но как будто не я. Как будто душа осталась в той палатке.

– Глеб Михайлович…

– А потом, когда война кончилась, все радовались, женились, детей рожали. А я не мог. Все время казалось, что предаю ее память. Так и прожил один.

Чернов затушил сигарету о край урны.

– Вот и получается – вроде и ветеран, и воевал честно, а люди чувствуют во мне какую-то… недосказанность. Как и Горюнова вчера. Будто я не настоящий.

Максим молча смотрел на этого седоватого, уставшего от жизни человека. И понимал – перед ним одинокая душа, которая так и не смогла оправиться от военной трагедии.

– Спасибо за откровенность, – сказал он наконец. – И поверь – ты настоящий ветеран. Война у каждого своя.

Чернов благодарно кивнул, и в его глазах впервые за эти дни появилось что-то похожее на покой.

Глава 29. Стрыйский парк

Осенний Стрыйский парк встретил Валентину тишиной и умиротворением. Дорожки вились по пологим склонам между оголившимися деревьями, старинные скамейки с чугунной литой основой стояли в самых живописных местах. Сложенный из серого камня «Грот» был покрыт пожухлой листвой, а кирпичные бордюры дорожек и клумб поросли изумрудным мхом.

Валя перешла узкоколейку детской железной дороги, встала перед насыпью, глядя, как с веселым гудком катился смешной паровозик, тащивший за собой один синий вагон. В окошках мелькали счастливые детские лица, и радостный смех разносился по парку.

Валентина медленно шла по главной аллее, наслаждаясь покоем