Еще совсем недавно после работы мы устраивались в гостиной, забравшись с ногами на диван, и потягивали красное вино, наслаждаясь мерцанием свечи в углу. Включали телевизор или говорили обо всем на свете – о жизни, о медицине, о событиях в мире.

Теперь же Наоко постоянно была занята: то купала Санти, то укладывала его спать. Мне почти не доставалось ее внимания. К тому времени, как она заканчивала ставшие обычными вечерние процедуры, уставала так, что засыпала как убитая. Иногда мы все же старались не ложиться рано – включали телевизор, как раньше, только все это было уже не то. Мы пялились в экран и почти не разговаривали.

Я не мог внутренне не восставать против нового порядка. Конечно, убеждал себя: дело вовсе не в Санти, а в самой ситуации. Увы, я себе лгал.

Кроме негодования, я испытывал гнетущее чувство вины, поскольку не знал, как решить проблему. Этот груз давил на плечи весь день, словно забравшийся на шею призрак. Шептал на ухо, убеждая: ты, мол, сколько угодно можешь считать себя хорошим человеком, совершающим добрые правильные поступки, но не обманывайся – за этой маской ты пытаешься скрыть свой махровый эгоизм.

Я делал то, что умел. Начал работать еще усерднее, а приходя домой, брал на себя все, чем был способен заняться по хозяйству: стирку, покупку продуктов, уборку. Мыл за всеми посуду, даже когда приходилось ужинать одному, в другой комнате. Заботился о Наоко и Санти, не обращая внимания на себя. Я был истощен, разочарован и находился на грани.

И все же чувство вины порой отступало, пусть и ненадолго.

Наконец Санти перестал от меня шарахаться. Высовывал мордашку из-за угла, когда я открывал входную дверь, и наблюдал за мной – настороженно, но с любопытством. Порой выскакивал посмотреть, что я принес из магазина. Он любил хлеб в любых видах, а больше всего – рогалики. Если вдруг находил их в пакете среди покупок, обязательно хватал все и убегал в свою комнату.

Прошло одиннадцать месяцев, а Санти так и не заговорил. Мы уже начали сомневаться – вернется ли вообще к нему речь.

Наоко любила его безмерно, и я видел: это навсегда. Она предложила подать документы на усыновление, и у нас не возникло по этому поводу никаких разногласий. Процесс выглядел для нас обоих естественным – мальчик стал частью нашей жизни, и мы считали, что так будет вечно.

Время шло; теперь, когда я возвращался с работы, Санти поджидал меня в прихожей. Пусть не каждый день, но довольно часто. Наоко присаживалась рядом с ним на корточки, улыбалась и обнимала, и на лице Санти тоже расцветала широкая улыбка. Он начинал тихо ворковать, потом подбегал ко мне и крепко прижимался.

В такие секунды чувство вины пропадало напрочь вместе с возмущением, грустью и усталостью. Меня омывала бурная волна любви, захлестывала с головой.

Как-то вечером, когда я купал Санти, он вдруг потянулся ко мне. В руках у него был игрушечный кораблик, который мы обычно запускали в ванну. Санти покачал им в воздухе и что-то заворковал.

– Что такое, сынок? – спросил я. – Что с твоей лодкой?

Он засмеялся.

– Ага, мыльные пузырьки?

Санти закивал и неожиданно для меня повторил:

– Пузырьки!

До сих пор помню его первое слово – так четко и уверенно он заговорил.

– Значит, пузырьки? – переспросил я.

– Пузырьки!

Я прижался головой к его лбу. Санти выпустил кораблик и обхватил меня ладонями за щеки. Долго так держал, и мы стояли голова к голове. Он снова что-то тихо и неразборчиво бормотал, и я вдруг почувствовал, будто мы с ним не вдвоем, будто к нам присоединился сам Господь. Я ощущал Его присутствие совершенно отчетливо, как никогда раньше.

– Люблю тебя, Санти. Ты ведь это знаешь, правда? – выдохнул я.

Он улыбнулся, решительно кивнул и еще раз сказал:

– Пузырьки!

В тот вечер, в маленькой ванной нашей лондонской квартиры, я поверил в Бога.

Не знаю, почему эти воспоминания нахлынули на меня во время восхождения на гору. Возможно, о Санти мне напомнил смерзшийся снег и холод. Возможно, из-за встречи с Наоко открылся вольфрамовый сейф, который я старался держать запертым, – всего лишь на секунду, прежде чем я, спохватившись, его захлопнул. Прошло много лет с тех пор, как я последний раз думал о Наоко и Санти. Запер их в сейфе вместе с другими людьми, а теперь приходится прилагать нешуточные усилия, чтобы они не выбрались наружу, не помешали мне. Передо мной стоит вполне определенная задача: я должен выяснить причины возникновения горы посреди океана, обязан понять, что изменило сознание Наоко и как я могу ей помочь.

Наоко начала кричать около часа дня. Сперва я даже не услышал, а почувствовал ее крик по натянувшейся и дернувшейся веревке. Мы все дружно споткнулись и уперлись подошвами ботинок в снег, чтобы не поехать. А затем уже ветер принес звук. Наоко кричала на кого-то в голове нашей маленькой колонны. Я прищурился: она возилась с веревкой, пытаясь отстегнуть ее от пояса и вырваться.

Палмер шагнула вперед и схватила Наоко, прежде чем та успела выйти из строя.

– Отпустите! – визжала она, пытаясь вывернуться. – Оставьте меня! Оно следит… Вас не должно здесь быть, не должно!

Беттан резко развернулся и, положив руки Наоко на плечи, толкнул ее на снег. Я бросился на помощь, забыв отцепить от пояса веревку, и идущего за мной Томаса потянуло вперед. Наоко продолжала кричать.

Я упал на колени и, подняв взгляд, увидел, как Беттан, размахнувшись, сильно ударил Наоко по лицу. Ее голова дернулась, она содрогнулась и вновь упала в снег. Крик прекратился.

– Какого черта? – завопил я, наконец высвободившись и устремившись вверх по склону.

– Быстро вернитесь в строй! – скомандовал Беттан.

– Уберите от нее лапы!

Я притянул Наоко к себе, всматриваясь в ее лицо. Она уставилась в снег под ногами и не поднимала глаз.

– Наоко, как ты себя чувствуешь?

Она не ответила, по-прежнему избегая на меня смотреть, а я заметил, как покраснела от удара ее щека.

– Что вы себе позволяете? – зарычал я.

– Прекратите нести сентиментальную чушь, – бросил Беттан. – Она неуправляема и, если собирается вести себя подобным образом, обязательно нарвется. Если желает идти в команде, пусть придерживается моих требований.

К нам подошла Палмер и встала бок о бок с Беттаном. Появились двое солдат, заняли место чуть сзади, однако Палмер подняла руку, и они отступили.

– Значит, вот так вы руководите группой? Кулаками?

Он нахмурился и сделал шаг вперед.

– Давайте все успокоимся, – заговорила Палмер, оттеснив