Последние дни я много размышлял о Боге. Интересно, как нечто давно забытое может вдруг перевернуть душу. Хэтти, ты знаешь меня не первый год и наверняка видишь – я много лет всеми силами старался избежать любых мыслей о Нем.

Мои взаимоотношения с Всевышним, как и со всем остальным, претерпевают взлеты и падения. В детстве я не верил в существование Бога, Хэтти, однако мне его недоставало. Тосковал по вере, хотя никогда ее не знал. Наверное, это самый вредный вид тоски – она вызвана завистью к тем, кто на самом деле верит в божий промысел. Мои родители и все прихожане нашей церкви не сомневались в своем месте в мире и в значении для Вселенной.

Конечно, я ходил на мессы, посещал воскресную школу, изучал Библию… Так сильно желал научиться вере, что думал: рано или поздно все равно проникнусь. Если позволить Богу долго стучаться к тебе в голову, в конце концов он найдет, как туда попасть.

Увы, ничего не вышло. Тогда – точно нет. Осталось гнетущее ощущение, будто меня чего-то лишили. Вроде и было когда-то, однако давно ушло.

Все изменилось с появлением Наоко.

Вот странно: когда мы стали жить вместе, я чувствовал себя немного мошенником. Видишь ли, Хэтти, мне всю жизнь было нелегко общаться с другими; я никогда не понимал разницы между ложью во спасение и умолчанием, являющимися неотъемлемой частью социального взаимодействия. Другое дело математика и физика, числа и углы. В них я, в отличие от многих и многих, разбирался прекрасно. Единственное, что позволяло мне существовать в большом мире, – имитация чужого поведения, даже если она не всегда давала нужный эффект.

У меня никогда не случалось романтических отношений. То есть я знал, как это выглядит, – из наблюдений, из газет, книг и кино. Старался подражать увиденному, чтобы доставить Наоко удовольствие, однако от моих усилий веяло фальшью, как и от попыток уверовать в Бога.

Помню, однажды, через месяц или два после того, как мы переехали в новую квартиру, я приготовил ужин. Хотел сделать Наоко приятное, доказать: я способен заботиться о любимой женщине. Ты знаешь, какой из меня кулинар, Хэтти. К сегодняшнему дню ничего не изменилось.

Сперва Наоко среагировала на мои попытки ревниво – кухня всегда была ее вотчиной, она чувствовала себя там владычицей.

Тем не менее я старался. Точно следуя рецептам, нарезал лук так мелко, что он превратился в кашицу, и для верности держал курицу в духовке в два раза дольше положенного.

Стряпня стала для меня серьезным стрессом.

Когда закончил – теперь уже забыл, какое именно блюдо старался приготовить, – Наоко сняла пробу, посмотрела мне в глаза и расхохоталась.

– Гарри, это ужасно!

– Знаю, прости, – вздохнул я.

Она вытерла выступившие от смеха слезы.

– Процесс хотя бы понравился?

– Не особо, – уныло сказал я.

– Зачем же тогда взялся?

– Потому что, – слегка расстроенно ответил я, – все этим занимаются. Нормальные пары часто готовят вместе или друг для друга.

Наоко покачала головой, продолжая улыбаться.

– Если у кого-то получается из рук вон плохо, в этом обычно нет смысла.

Хорошо помню, как она обхватила ладонями мою голову и заявила:

– Мне совершенно не нужно, чтобы ты притворялся обычным человеком, Гарри. Я не поэтому тебя выбрала. Я с тобой как раз потому, что ты ни на кого не похож. Глядя на мир твоими глазами, я вижу его иначе. И мне нравится, – хихикнув, она ткнула пальчиком в приготовленное мною блюдо, – что ты часто бываешь таким смешным. Забавно за тобой наблюдать.

Она обняла меня, и мы долго смеялись над моей безобразной стряпней. И все равно я не переставал размышлять: зачем я это сделал? Мне тогда пришло в голову, что Наоко не задумывалась, нормальны ли ее поступки и как их воспримут. Она жила для себя и делала то, что считала правильным.

Я надеялся, что смогу научиться у нее подобному подходу к жизни.

Когда мы взяли Санти, он все еще был физически слаб. Перенес пневмонию из-за ночевок на снегу; ему пришлось ампутировать два отмороженных пальца. Оказавшись у нас дома, под присмотром Наоко он быстро пошел на поправку. Впрочем, психологическое его состояние оставляло желать лучшего.

Наоко взяла на работе отгулы, к тому же у нее оставались частично неиспользованные отпуска за последние пять лет. Таким образом, больница предоставила ей целый месяц, и она засела дома, ухаживая за Санти.

В ней проявилась решимость, которой я раньше не видел. В душе у нее горел огонь, и она трудилась без отдыха – Санти требовался то горячий суп, то одеяло, то просто присутствие Наоко. Иногда он просил почитать ему вслух. По ночам мальчик просыпался от кошмаров, и тогда его приходилось долго держать в объятиях, пока он не переставал трястись от ужаса, рожденного бушующими в голове бурями.

Так прошел месяц, и мы решили, что сможем прожить только на мою зарплату. Впрочем, судя по взгляду Наоко, другого выбора у нас и не было. Она уволилась, и я каждое утро оставлял их дома сражаться с одолевающими Санти призраками минувших дней.

Нам так и не удалось выяснить, что с ним случилось, во всяком случае – во всех подробностях. Режим Пиночета по-прежнему оставался у власти, и от родителей Санти никаких известий не поступало. Вероятно, прошлому так и суждено было остаться прошлым: всплывало оно разве что в детских ночных кошмарах.

Не знаю, сколько Санти было лет. Мы предполагали, что от семи до восьми. Маленький, совсем еще ребенок, и, учитывая пережитую психологическую травму, по поведению он казался еще младше.

Несмотря на привязанность, которую я испытал к Санти еще в больнице, дома отношения между нами не слишком ладились. Он по-прежнему не говорил, избегая встречаться со мной взглядом. Днем я его практически не видел, тем более что часто работал в больнице и по выходным. Когда возвращался, Санти от меня прятался, словно я – страшилище, явившееся его похитить. Уже поворачивая ключ в замке, я слышал топот быстрых ножек – он убегал из гостиной и забивался в свою комнату или в ванную, а то и в шкаф.

Я не падал духом, скорее, меня расстраивало, что Санти считает необходимым прятаться. Что же с ним случилось в раннем детстве? Обижаться тут было не на что – поведение мальчика явно не имело отношения лично ко мне.

Я скучал по Наоко. Она проводила большую часть времени с Санти – он в ней страшно нуждался. Конечно, я чувствовал себя одиноким.