с бумагами в руках. Он посмотрел на меня, потом на мэра. Его морщинистое лицо стало серьезным.

— Праздник… — он произнес это слово так, будто пробовал его на вкус. — Великий Праздник Урожая…

— Вот и я о том же, — буркнул мэр. — Абсурд.

— А почему, собственно, абсурд? — вдруг подал голос Эрих. Его глаза загорелись знакомым мне озорным огоньком.

Бургомистр уставился на него, как на предателя.

— И ты туда же? Ты что, забыл, как мы пытались его проводить лет десять назад? Жалкое зрелище. Три калеки на площади и кислый эль.

— Так то было десять лет назад, — возразил Эрих. — Тогда в городе пахло отчаянием. А сейчас… — он принюхался, — а сейчас пахнет корицей и свежим хлебом. Разница есть.

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Густав-пекарь. Он был хмур, как обычно, но в его руках была корзина, от которой шел божественный аромат.

— Герр Вульф, это вам, — пробасил он, ставя корзину на стол. — Жена велела отнести. Новый хлеб. На закваске из дикого хмеля.

Бургомистр недоверчиво посмотрел на золотистый каравай.

— Густав? Ты… снова печешь такой хлеб?

— Пеку, — коротко ответил пекарь. Он уже собрался уходить, но услышал последние слова Эриха. — О каком празднике речь?

— О Празднике Урожая, — с вызовом ответила я, глядя на мэра.

Густав хмыкнул.

— Урожая-то нет.

— Но хлеб-то есть, — тут же парировал Эрих. — И какой хлеб! Уже есть, что на стол поставить.

— И картины Йонаса есть, — добавила я. — Площадь можно украсить.

— И дети, которые снова смеются, — вставил Эрих. — Будет, кому петь песни.

Бургомистр смотрел то на меня, то на Эриха, то на Густава, который неожиданно задержался в дверях, с интересом прислушиваясь к разговору. Он выглядел как человек, которого со всех сторон окружили сумасшедшие.

— Но это же… расходы! — нашел он последний аргумент. — Украшения, музыка, угощения! Казна пуста!

— А кто говорит о больших расходах? — я снова повернулась к нему. — Сделаем все сами! Украсим тем, что найдем в лесу — ветками, вереском. Угощения? Я испеку большой пирог, а каждый принесет что сможет. Музыка? Эрих говорит, все помнят старые песни. Главное — не деньги! Главное — желание!

Я смотрела ему прямо в глаза, и в моих, я знала, горел огонь. Такой же, как в тот день, когда я убедила графа дать мне шанс.

Бургомистр молчал. Он взял с корзины еще теплый кусок хлеба, отломил корочку, задумчиво прожевал.

— Хороший хлеб, Густав, — сказал он тихо. — Прямо как раньше.

Он снова посмотрел на меня. На Эриха. На Густава.

— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Я не обещаю никакой помощи от ратуши. Денег нет. Но… я не буду мешать. Если вы, сумасшедшие, сможете убедить этот город радоваться дождю и гнилой картошке… что ж, я хочу на это посмотреть. Считайте, я дал вам неофициальное разрешение на проведение массового помешательства.

Это была победа. Огромная, важная победа!

Я вышла из ратуши вместе с Эрихом и Густавом. Дождь все так же лил, но мне казалось, что над городом проглянуло солнце.

— Ну, девочка, ты и упрямая, — с восхищением сказал Эрих. — Самого Вульфа уболтала.

— Я просто верю, что это нужно, — ответила я.

Густав, который шел рядом, молча слушая, вдруг остановился.

— Мой дед рассказывал, — пробасил он, глядя куда-то вдаль, — что для Главного Пирога на празднике он всегда молол особую муку. С травами. Говорил, что она придает сил. Я… я могу попробовать найти этот рецепт.

Я посмотрела на этого сурового, немногословного человека, и мое сердце наполнилось ликованием. Он был с нами.

Мы стояли втроем посреди мокрой улицы — юная чужестранка, старый плотник и хмурый пекарь. И мы только что решили сделать невозможное. Мы решили вернуть в этот город праздник!

Глава 22

Получить неофициальное разрешение от бургомистра Вульфа было только первым шагом. Самым легким, как оказалось. Теперь предстояло самое сложное — убедить целый город.

Новость о моих планах разнеслась по Янтарному Холму со скоростью лесного пожара. Эрих, став моим главным глашатаем, рассказывал об этом каждому встречному. И реакция была… разной.

«Уютная Тыква» превратилась в штаб-квартиру нашего безумного предприятия и одновременно в поле битвы мнений. Мои постоянные посетители, те, кто уже вкусил моей маленькой магии, были в восторге.

— Праздник! — восклицала Фрида, жена пекаря, всплескивая руками. — Ах, Анна, какая чудесная идея! Я помню, в детстве мама шила мне для праздника платье с лентами! Я могу помочь с украшениями!

— А я могу сколотить сцену! — тут же предлагал кузнец Бьорн, басивший на весь зал. — Небольшую, чтобы было где песни петь.

Старый Йонас, сидевший в своем углу, поднял голову от альбома.

— Я нарисую афиши, — тихо, но твердо сказал он. — Большие, яркие. Чтобы даже слепой увидел, что в этом городе снова будет праздник.

Эта поддержка окрыляла. Я видела, как загораются глаза людей при одной только мысли о том, что можно снова радоваться. Но были и другие.

Их было много. Те, кого апатия и уныние держали в своих цепких лапах слишком долго. Те, кто разучился мечтать и боялся любой перемены. Они приходили в кофейню, но не за пирожными. Они приходили за сомнением.

— Праздник? — скептически хмыкал торговец тканями, чья лавка так и стояла закрытой. — Пустая трата времени. Лучше бы подумали, как крыши починить. Моя вот-вот рухнет.

— И сил, — вторила ему прачка, женщина с вечно красными, потрескавшимися руками. — У меня нет сил еще и на веселье. Я с ног валюсь, чтобы прокормить детей. Какие уж тут песни.

Их слова были как холодный душ. Они гасили мой энтузиазм, сеяли сомнения. Самым ярым противником оказался староста фермеров, пожилой, кряжистый мужчина по имени Ульрих. Он ворвался в кофейню однажды днем, и его появление заставило всех замолчать.

— Это правда, что ты тут удумала, девка? — прогремел он, подходя к моему прилавку. — Народ баламутишь? Праздник Урожая собралась устраивать?

— Правда, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Ты издеваешься над нами? — он ударил мозолистой ладонью по прилавку. Чашки на полке испуганно звякнули. — Ты хоть была на наших