приносили идеи, спорили, смеялись. Йонас разложил на одном из столов свои эскизы для афиш, и все давали ему советы. Фрида притащила огромную корзину с яркими лентами, которые она хранила много лет, и женщины тут же принялись плести из них гирлянды. Кузнец Бьорн громко обсуждал с Эрихом чертежи будущей сцены.

Я была в центре этого вихря, раздавая «печенье для энтузиазма» и подливая всем «чай для плодотворной работы». Я чувствовала себя дирижером огромного, немного хаотичного, но полного жизни оркестра.

Аларик в эти дни в кофейню не заходил. Я понимала — слишком шумно, слишком людно. Слишком много жизни для отшельника. Но вечерами, возвращаясь в замок, я приносила ему ужин в библиотеку и вкратце рассказывала новости.

— Сегодня решили, что соревнования лесорубов будет судить старый Клаус, — сообщала я, ставя перед ним поднос. — А Густав-пекарь все-таки нашел рецепт своего деда и теперь пытается вырастить для него какую-то особую траву в горшке.

Он слушал молча, не отрываясь от своих книг, но я видела, как он напряженно вслушивается в каждое мое слово. Он делал вид, что ему все равно, но я-то знала правду. Он был самым заинтересованным зрителем нашего представления.

Главной проблемой, однако, оставалась сцена. Та самая, на которой должны были играть музыканты и танцевать люди. На площади стояли остатки старой сцены — прогнивший, покосившийся деревянный помост, который, казалось, развалится, если на него чихнуть.

— Тут работы на неделю, — кряхтел Эрих, осматривая руины. — Доски все сгнили. Опоры нужно менять. А у меня спину ломит, да и Бьорн один не справится.

— Мы поможем! — тут же вызвались несколько мужчин, но я видела, что у них не было ни нужных инструментов, ни опыта.

— Ничего, — бодро сказала я. — Справимся потихоньку. Главное — начать.

Но в душе я волновалась. Времени до праздника, который мы назначили на конец следующей недели, оставалось все меньше, а самая важная конструкция была в плачевном состоянии.

В тот вечер я пришла в замок особенно уставшей и расстроенной. Аларик, как обычно, сидел в библиотеке.

— Что-то не так? — спросил он, когда я поставила перед ним ужин. Он даже оторвал взгляд от книги, что было редкостью.

— Да так, — вздохнула я. — Сцена. Она в ужасном состоянии. Эрих говорит, что мы можем не успеть ее починить. А без сцены какой праздник?

— Наймите плотников, — пожал он плечами. — У вас же есть деньги.

— Их не так много, Аларик, — возразила я. — Деньги нужны на свечи для фонарей, на продукты для общего пирога… Да и единственный плотник в городе — это Эрих.

Он ничего не ответил, только нахмурился и вернулся к своей книге. Я ушла, чувствуя себя немного обиженной его безразличием. Ну да, он дал денег, но неужели ему так сложно проявить хоть каплю участия?

На следующее утро я пришла в город раньше обычного. Ночь была ветреной, и я боялась, что от старой сцены и вовсе остались одни щепки. Подойдя к площади, я замерла и протерла глаза.

Сцена стояла.

Не новая, нет. Но она была… другой. Покосившиеся опоры были заменены на новые, крепкие бревна. Прогнившие доски настила были вырваны и аккуратно сложены в стороне, а на их месте лежали свежие, добротные доски — те самые, что таинственным образом появились у моей кофейни несколько недель назад. Кто-то проделал за ночь огромную, тяжелую работу.

Я подошла ближе, не веря своим глазам. Рядом с помостом на земле лежали инструменты: пила, топор, молоток. Явно не инструменты Эриха. Эти были больше, тяжелее, и на рукоятке топора я заметила вырезанный герб — маленький, едва заметный, но я его узнала. Тот же самый герб, что я видела на пыльных гобеленах в замке. Волк, стоящий на задних лапах.

Мое сердце пропустило удар.

В этот момент на площадь выбежал Эрих, привлеченный моим ранним появлением.

— Анна! Что… — он остановился как вкопанный, увидев сцену. — Клянусь бородой моего деда… Что это?

— Лесные духи, — прошептала я с улыбкой.

— Какие еще духи? — проворчал Эрих, подходя и осматривая работу. — Тут работал не дух, а здоровенный мужик с сильными руками. Смотри, как бревна вкопаны! И доски… подогнаны одна к одной. Это работа мастера. Но кто?

Я молчала, а по телу разливалось тепло. Неуклюжий, скрытный, гордый граф. Он не мог помочь открыто, у всех на виду. Это было бы ниже его достоинства. Но он пришел ночью, один, и сделал самую тяжелую работу.

Весь день город гудел. Все обсуждали ночное чудо. Кто-то говорил о лесных духах, кто-то — о заблудившемся добром великане. Но никто не подумал о графе-отшельнике. Никто, кроме меня.

Вечером я приготовила для Аларика его любимое жаркое и отнесла в библиотеку. Он сидел в кресле, откинув голову на спинку. Он выглядел смертельно уставшим. Когда я подошла ближе, я заметила свежую царапину у него на руке и занозу под ногтем.

Я молча поставила поднос на столик.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было вопроса. Он все понял.

— Я не знаю, о чем вы, — проговорил он своим обычным холодным тоном. — Вероятно, вы переутомились.

— Конечно, — кивнула я, подыгрывая ему. — Просто… спасибо. За все. Сцена… она теперь почти готова. Эрих сказал, что это работа настоящего мастера.

На его губах промелькнула тень довольной усмешки, которую он тут же подавил.

— Вероятно, в наших лесах еще остались умелые… духи.

Мы помолчали. Тишину нарушал лишь треск огня в камине. В этой тишине было больше понимания и тепла, чем в сотнях слов. Он нарушил свой главный принцип. Он вышел из своей башни. Он вмешался. Ради меня. Ради нашего общего безумного плана.

— Ваши руки, — вдруг сказала я, кивнув на царапину. — Вам нужно обработать.

— Пустяки, — отмахнулся он.

— Нет, — я набралась смелости. — Не пустяки. Подождите здесь.

Я выбежала из библиотеки и помчалась на кухню. Я знала, что у Марты в шкафчике есть мазь из подорожника и других целебных трав. Схватив баночку, я вернулась.

Он сидел все в том же кресле и с удивлением смотрел, как я подхожу к нему, открываю баночку и сажусь на ковер у его ног.

— Что вы делаете?

— Лечу лесного духа, — ответила я, не поднимая