полях? Видела наш «урожай»? Мы будем праздновать гниль и пустоту? Это плевок в лицо каждому, кто гнет спину на этой проклятой земле и не получает ничего взамен!

Его гнев был праведным. И я понимала его.

— Я не издеваюсь, мастер Ульрих, — сказала я тихо. — Я понимаю вашу боль. Но я думаю, что мы празднуем не то, что лежит в земле, а то, что живет в нас. Силу. Упорство. То, что мы все еще здесь, несмотря ни на что.

— Пустые слова! — отрезал он. — Нам нужны не песни, а солнце! Можешь устроить нам солнце, чужестранка? Нет? Тогда не морочь людям голову своими сказками!

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в окнах.

После его ухода в кофейне повисла тяжелая тишина. Многие из тех, кто еще минуту назад с восторгом обсуждал праздник, потупили взгляды. Слова Ульриха попали в цель. Они были горькой, но правдой.

Вечером, когда я осталась одна, ко мне, как обычно, заглянул граф Аларик. Он сразу почувствовал перемену в атмосфере.

— Что-то случилось? — спросил он, садясь у камина. — Вы сегодня похожи на тучу.

Я выплеснула на него все, что накопилось за день. Рассказала про Ульриха, про сомнения людей, про то, как мой энтузиазм разбивается о стену их отчаяния.

— Он прав, — закончила я, без сил опустившись на табуретку напротив. — Все это глупости. Какая радость, когда вокруг такая безнадега? Я, наверное, и правда сошла с ума.

Он долго молчал, глядя на огонь. Я ждала, что он скажет: «Я же предупреждал». Но он сказал совсем другое.

— Когда врач лечит больного, он дает ему лекарство, даже если больной слишком слаб, чтобы поверить в исцеление, — произнес он тихо. — Апатия — это болезнь. И ее нельзя вылечить, потакая ей. Ее можно победить, только бросив ей вызов.

Я подняла на него удивленный взгляд.

— Вы… вы думаете, я права?

— Я думаю, что ваша идея безумна, — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было насмешки, только серьезность. — Но я также думаю, что этому городу давно пора сойти с ума. Немного безумия — это именно то, что ему нужно, чтобы не умереть от здравого смысла.

Его слова были как бальзам на душу.

— Но что мне делать? — прошептала я. — Я не могу заставить их радоваться.

— Не заставляйте, — сказал он. — Позвольте им самим этого захотеть. Вы пытаетесь навязать им свой образ праздника, тот, о котором вам рассказали старики. А может, им нужен другой праздник? Их собственный.

Идея, которую он подал, была гениальной в своей простоте.

— Вы правы, — я вскочила, чувствуя новый прилив сил. — Конечно! Нужно спросить у них!

На следующий день на двери кофейни появилась одна из афиш, нарисованных Йонасом. На ней не было призывов праздновать. На ней было написано: «Вечер тыквенного какао и мечтаний. Сегодня. В „Уютной Тыкве“. Вход свободный. Приходите помечтать вместе».

Вечером кофейня была полна. Пришли все: и сторонники, и сомневающиеся, и даже несколько фермеров из тех, кто поддерживал Ульриха. Всем было любопытно.

Я приглушила свет, оставив только теплое сияние камина и нескольких свечей. Я сварила огромный котел густого, ароматного тыквенного какао. Я не вкладывала в него никакой особой магии. Только тепло, уют и капельку сладости. Я разливала его по чашкам и раздавала всем, кто пришел.

Когда все согрелись и гул разговоров немного стих, я вышла в центр зала.

— Спасибо, что пришли, — начала я, и мой голос слегка дрожал. — Я не буду уговаривать вас устраивать праздник. Я хочу попросить вас о другом. Я хочу попросить вас помечтать.

Я посмотрела на их лица, освещенные пламенем камина.

— Давайте на минуту забудем о том, что у нас есть, и о том, чего нет. Давайте просто представим. Если бы вы могли устроить любой, самый лучший день в году, каким бы он был? Что бы вы делали?

Сначала все молчали. Люди неловко переглядывались. Они давно разучились мечтать.

— Ну, — нарушил тишину Эрих. — Я бы хотел снова услышать музыку. Настоящую, живую. Чтобы скрипка плакала, а волынка смеялась.

— А я бы хотела потанцевать! — неожиданно звонко сказала молодая швея. — Надеть самое красивое платье и кружиться до самого утра!

— Я бы хотел устроить соревнование, — пробасил кузнец Бьорн. — Кто быстрее полено расколет! Чтобы силушкой помериться!

И тут их как прорвало. Люди, согретые какао и расслабленные уютной атмосферой, начали говорить. Один за другим.

— А я бы хотела ярмарку! — воскликнула Фрида. — Чтобы все вынесли свои лучшие поделки! Я бы испекла своих медовых пряников!

— А я бы устроил выставку картин! — подал голос Йонас. — Прямо на площади!

— А можно будет зажигать фонари из тыкв? — спросила маленькая Мия, сидевшая у ног отца. — Мама говорила, они волшебные!

Даже самые угрюмые скептики начали подавать голос.

— Ну, если уж мечтать, — проворчал торговец тканями, — я бы хотел, чтобы все нарядились. Чтобы хоть один день в году не видеть этих серых плащей. Чтобы были яркие ленты, цветастые платки.

— А я… — тихо сказала прачка, и все обернулись к ней. — Я бы хотела, чтобы в этот день никто не работал. Чтобы хоть раз в году можно было просто сидеть, смотреть на детей и ничего не делать.

Я слушала их, и мое сердце переполнялось радостью. Это было оно! Они сами создавали свой праздник! Не тот, что был в легендах, а свой собственный, сотканный из их маленьких, простых, но таких важных желаний.

Когда все высказались, я снова вышла вперед.

— Спасибо! Это был самый прекрасный праздник, о котором я когда-либо слышала. И знаете что? Я думаю, мы можем это сделать. Все это.

Я смотрела на их лица. В них больше не было сомнения. В них был азарт. Они только что вместе создали мечту. И теперь они хотели воплотить ее в жизнь.

В тот вечер сопротивление было сломлено чашкой горячего какао и силой общей мечты. Мы больше не были просто толпой сомневающихся. Мы стали командой!

Глава 23

Мечта о празднике, рожденная в тепле моей кофейни, вырвалась на улицы и начала обретать плоть.

С утра до вечера в кафе толпились люди,