Он колебался секунду, но потом медленно протянул мне свою руку. Она была большой, сильной, с длинными аристократическими пальцами, но в то же время на ней были мозоли и царапины от тяжелой работы. Я осторожно взяла его ладонь в свои. Его кожа была прохладной. Я зачерпнула пальцем немного мази и аккуратно нанесла ее на царапину.

Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отдернул руку.

Я работала молча, сосредоточенно. Чувствуя его взгляд на своих волосах и руках. Воздух в комнате стал плотным, наэлектризованным. Я слышала, как бьется мое сердце, и была уверена, что он тоже его слышит.

Когда я закончила, я не сразу отпустила его руку. Я просто держала ее в своих, чувствуя себя невероятно смелой.

— Спасибо, Аларик, — повторила я шепотом, на этот раз глядя ему прямо в глаза. — Вы как кактус, с виду колючий, а внутри…

Он смотрел на меня, и в его глазах цвета грозового неба бушевала настоящая буря. Там было удивление, смятение и что-то еще… что-то теплое, что пробивалось сквозь лед его отчужденности.

— Вам не стоит… — начал он хрипло, но осекся.

Он медленно высвободил свою руку из моей.

Я встала и, не говоря больше ни слова, вышла из библиотеки, чувствуя на себе его взгляд.

Оказавшись в своей комнате, я с разбега плюхнулась на кровать, пряча пунцовые щеки в ладонях. Конечно, граф красавец… но, я не влюблюсь в его грозовые глаза! Нет, нет, нет! Или… да?

Глава 24

После той ночи мы оба делали вид, что ничего не произошло. Он снова был молчаливым графом, а я — его деятельной экономкой и хозяйкой кофейни. Но когда наши взгляды случайно встречались, я видела в его глазах отголосок той бури, что бушевала в библиотеке. А он, я уверена, видел румянец, заливавший мои щеки.

Подготовка к празднику шла полным ходом. Сцена, благодаря ночному труду Аларика, была почти готова. Эрих и Бьорн лишь добавили несколько последних штрихов и соорудили навес на случай дождя, который, конечно же, никто не отменял. Город гудел от предвкушения.

Моя магия тоже требовала постоянной подпитки. Каждый день в кофейне был аншлаг, и я чувствовала, что моих интуитивных «заклинаний» становится недостаточно. Иногда я так уставала, что к вечеру с трудом могла вложить в выпечку хоть каплю нужной эмоции. Мой дар был сильным, но стихийным, как необузданный ручей. Мне нужен был кто-то, кто научит меня направлять его.

И этот кто-то нашел меня сам.

Однажды днем, в редкий час затишья, в кофейню вошла Элиза. Она, как всегда, появилась бесшумно, с плетеной корзинкой в руках, от которой исходил густой аромат трав.

— Доброго дня, дитя-искра, — проскрипела она, подходя к прилавку. — Слышу, ты тут горы ворочаешь. Весь город на уши поставила.

— Пытаюсь, — улыбнулась я. — Не хотите чаю, госпожа Элиза?

— Хочу, — кивнула она. — Только не твоего. А своего. И тебя угощу.

Это было неожиданно. Она обошла прилавок, как у себя дома, взяла с полки чайник, налила в него кипятку из котла, который всегда стоял у меня наготове, и, открыв свою корзинку, бросила в воду щепотку каких-то сушеных листьев и пару сморщенных ягодок.

— Садись, — приказала она. — Разговор есть.

Мы сели за мой любимый столик у круглого окна. Элиза разлила по чашкам дымящийся, золотисто-зеленый напиток. Аромат у него был странный — свежий, как лесная поляна после дождя, и одновременно пряный, с нотками чего-то сладкого, как мед.

— Пей, — сказала она.

Я сделала глоток. И ахнула. По телу мгновенно разлилась волна тепла и невероятной ясности. Усталость, которая накопилась за последние недели, просто испарилась. Мысли в голове, до этого путавшиеся, как клубок ниток, вдруг выстроились в ровные ряды.

— Что… что это? — прошептала я, глядя на нее во все глаза.

— Сила земли, — просто ответила она. — В чистом виде. Немного вереска для ясности ума, лист брусники для бодрости тела и одна ягодка солнечной рябины для радости духа.

— Солнечной рябины? — я никогда не слышала о такой.

— А ты думала, в твоих булочках солнце само по себе заводится? — усмехнулась она. — Твой дар силен, дитя. Ты можешь вкладывать в еду намерение, придавать ему вкус и форму. Это редкое умение. Но ты делаешь это вслепую. Ты как музыкант, который пытается играть на расстроенной лютне. Звук есть, но он мог бы быть чище и сильнее.

Она наклонилась ко мне, и ее глаза цвета мха серьезно посмотрели в мои.

— Твоя сила идет от сердца. Но любая сила нуждается в проводнике. В усилителе. А лучшие усилители — те, что дает нам сама земля. Травы, ягоды, коренья. Они уже несут в себе магию. Тебе нужно лишь научиться ее слышать и правильно использовать.

Я слушала ее, затаив дыхание. Это было именно то, о чем я думала!

— Вы… вы можете меня научить? — с надеждой спросила я.

— А зачем, по-твоему, я сюда пришла? — хмыкнула она. — Вижу, что ты стараешься. Вижу, что сердце у тебя на месте. Но одной интуиции мало, чтобы разбудить этот сонный город и его проклятого графа. Тебе нужна помощь.

— Я буду самой прилежной ученицей! — пообещала я.

— Увидим, — она отхлебнула чаю. — Уроки начнем завтра. На рассвете. Встречаемся у старого дуба на выходе из города. И надень крепкие ботинки. Ходить придется много.

На следующий день я впервые за долгое время покинула замок и город не ради работы, а ради учебы. Элиза ждала меня у огромного, раскидистого дуба.

— Готова, дитя-искра? — спросила она вместо приветствия.

— Готова!

И она повела меня в лес. В тот самый лес, в котором я когда-то очнулась. Но сейчас он не казался мне враждебным и пугающим. Под руководством Элизы он превращался в огромную, живую кладовую, полную чудес.

— Смотри, — говорила она, указывая на невзрачный кустик с мелкими синими ягодками. — Это не просто черника. Это черника-полуночница. Ее собирают только в полнолуние. Если добавить ее в выпечку, она дарит вещие сны.

Она показывала мне травы, которые успокаивают, и травы, которые, наоборот, будоражат кровь. Коренья, дающие силу, и цветы, навевающие грезы. Она учила меня отличать их по запаху, по форме листьев, по тому, как они отзываются на прикосновение.

—