Но вы же пытаетесь! — возразила я. — Вы сидите в библиотеке, вы ищете способ! Вы не сдались!

— Пытаюсь? — он снова горько усмехнулся. — Я бьюсь головой о стену, Анна. Все древние ритуалы исцеления требуют того, чего у меня нет. Силы. Той самой родовой магии, которую мой дед сжег в огне своей гордыни. У меня ее почти не осталось. Я могу заставить камень не крошиться или дерево не гнить, но я не могу заставить землю снова улыбаться. А сегодня… сегодня это сделали вы. С помощью горстки ягод и муки.

Он шагнул ко мне так близко, что я могла видеть свое отражение в его темных зрачках.

— Кто вы, Анна? — прошептал он. — Вы — не просто девушка, попавшая в неприятность. В вас живет сила, подобной которой я никогда не видел. Чистая, светлая, созидающая. Она как… как солнце, которого мы лишились.

Я смотрела в его глаза, полные боли, надежды и отчаяния, и понимала, что больше не могу скрывать от него правду. Даже если он снова назовет меня сумасшедшей.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Там, откуда я… в моем мире… нет магии. Нет духов Осени. Я была обычным человеком. Одиноким. Я работала в офисе, жила в маленькой квартире. И единственной моей радостью была выпечка. А потом… случилась авария. И я очнулась здесь. И эта… сила… она проснулась во мне. Может, она всегда была во мне, просто спала. А может, этот мир разбудил ее. Я не знаю.

Он слушал меня, не перебивая, и в его взгляде не было недоверия. Было только глубокое, сосредоточенное внимание.

— Вы — аномалия, — наконец сказал он. — Непредвиденная переменная в этом уравнении отчаяния. Может быть… может быть, вы — наш единственный шанс.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными, но от их прикосновения по моей коже пробежал огонь.

— Не оставляйте нас, Анна, — прошептал он, и в его голосе была такая мольба, что у меня сжалось сердце. — Помогите мне. Помогите этой земле.

Я накрыла его руку своей и прижалась к ней щекой.

— Я не оставлю, — пообещала я. — Мы найдем способ всё исправить.

Мы стояли так, посреди старой гостиной, освещенные только пламенем камина. И в этот момент я поняла, что моя судьба и судьба этого хмурого, величественного графа, и судьба всей этой плачущей земли сплелись в один тугой, неразрывный узел. И я больше не была просто случайной гостьей. Я стала частью этой истории. Частью ее проклятия. И, может быть, частью ее исцеления…

Глава 27

Его прикосновение обожгло мою щеку, а просьба — «Помогите мне» — эхом отдавалась в самом сердце. В тот вечер в старой гостиной рухнула последняя стена между нами. Граф доверил мне свою самую большую боль, а я дала ему обещание. И это обещание изменило все.

— Вместе, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. Он убрал руку от моего лица, но не отступил. Воздух между нами все еще гудел от напряжения. — Но как? Анна, я потратил годы на поиски. Я перечитал все, что касается магии земли. Все ритуалы исцеления требуют силы, которой у меня нет.

— А может, вы искали не то? — я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как внутри меня зарождается новая, дерзкая уверенность. — Вы искали способ исправить. Заставить. Повелеть. А что, если нужно не исправлять, а… извиняться?

Он непонимающе нахмурился.

— Извиняться? Перед кем? Перед землей?

— Перед духом Осени, — кивнула я. — Ваш дед его оскорбил. Он проявил гордыню и жадность. Значит, нужно проявить смирение и щедрость. Нужно не пытаться вернуть магию силой, а сделать что-то, чтобы дух сам захотел вернуться.

Аларик смотрел на меня так, будто я говорила на совершенно другом языке. Его ум, привыкший к четким формулам ритуалов и древним законам, не мог сразу принять такую простую, почти детскую логику.

— Задобрить духа… — медленно произнес он. — В легендах говорится, что дух Осени ценит три вещи больше всего: искреннюю радость, плоды совместного труда и тепло человеческих сердец. Но это… это же просто метафоры. Поэзия.

— А что, если нет? — я шагнула к нему еще ближе. — Что, если это и есть рецепт? Прямая инструкция? Аларик, мы же как раз собираемся устроить праздник! Мы собираем людей вместе, чтобы они радовались! Это же идеальный шанс!

В его глазах впервые за весь вечер мелькнул не отблеск боли, а искра живого интереса.

— Вы хотите использовать ваш… городской праздник… как ритуал?

— Именно! — я не могла сдержать волнения. — Но нам нужно знать, как именно это сделать. Что именно нужно духу? Какие дары? В ваших книгах должно быть что-то об этом! Не о том, как повелевать, а о том, как благодарить! О старых традициях, о том, как проводили праздники ваши предки, до Казимира!

Он молчал, обдумывая мои слова. Я видела, как в его голове идет напряженная работа. Он обошел меня и подошел к книжному шкафу, который стоял в углу гостиной.

— Мой отец… — начал он, проводя пальцем по корешкам старых книг. — Он тоже искал. Но он был одержим идеей найти контрзаклятие. Что-то, что могло бы отменить проклятие деда. Он считал, что нужно бороться. Ему и в голову не приходило, что нужно… сдаться. Попросить прощения.

Он вытащил из шкафа толстый, пыльный том в потрескавшемся кожаном переплете.

— Это дневник моего прадеда, барона Генриха. Отца Казимира. Он был последним истинным хранителем. Может быть… может быть, здесь…

Он сдул с книги пыль, и мы оба закашлялись.

— Пойдемте в библиотеку, — сказал он решительно. — Там больше света. И меньше призраков.

И мы пошли. Но на этот раз я входила в его святая святых не как прислуга или гостья. Я входила как соратник.

Он положил тяжелую книгу на стол, и следующие несколько часов мы провели, склонившись над пожелтевшими, исписанными витиеватым почерком страницами. Аларик читал вслух, а я слушала, пытаясь уловить суть сквозь завесу старинных слов.

Дневник барона Генриха был совсем не похож на сухие хроники. Он был полон жизни. Генрих с любовью описывал каждый свой день, каждый восход и закат. Он писал о том, как разговаривал с деревьями, как по полету птиц угадывал погоду,