Моя кофейня стала женским королевством. Под руководством Фриды женщины шили костюмы, плели гирлянды из вереска и веток, расписывали ленты. Они приносили с собой старые платья, скатерти, занавески, и все это превращалось в яркие, праздничные украшения. Я пекла для них «печенье для ловких пальчиков» и заваривала «чай для дружной беседы». И под тихий шепот и смех они творили маленькие чудеса.

Самым шумным и веселым местом стала мастерская старого Йонаса. Она превратилась в детский штаб. Йонас, оказавшийся на удивление терпеливым учителем, руководил самой важной миссией — созданием тыквенных фонарей.

— Нет-нет, Лео, — говорил он, склонившись над мальчиком. — Глаза должны быть хитрыми! Вот так, сделай надрез под углом!

Дети с визгом и восторгом выскребали из тыкв мякоть, которую тут же тащили ко мне в кофейню для будущих кексов, и вырезали на оранжевых боках забавные и страшные рожицы. Я приносила им «какао для фантазии», и их фонари получались один удивительнее другого: тут были и улыбающиеся тыквы, и подмигивающие, и даже одна, похожая на бургомистра Вульфа.

А по вечерам, когда работа затихала, происходило самое волшебное. На площади, у почти готовой сцены, собирались люди, чтобы репетировать песни.

Первый вечер был… неловким. Пришло всего несколько человек, в основном старики. Они достали пожелтевшие ноты, и Эрих, у которого оказался на удивление чистый и сильный голос, попытался запеть.

— Вспомним песню золотых полей… — начал он.

Ему ответило лишь нестройное и тихое бормотание. Люди стеснялись. Они забыли слова, забыли мелодию. Они забыли, как это — петь всем вместе.

— Ничего не выйдет, — вздохнул кто-то в толпе. — Голоса-то не те.

Я стояла в стороне и смотрела на их смущенные, расстроенные лица. И я знала, что им нужно.

На следующий вечер я пришла на репетицию с огромным котлом.

— Что это у тебя, дитя? — спросил Эрих.

— «Горячий шоколад для хорового пения», — объявила я. — Посмотрим, что получилось.

Я сварила его на молоке, добавив не только шоколад, но и щепотку корицы для тепла, капельку меда для мягкости и один секретный ингредиент — лепесток цветка, который Элиза называла «колокольчиком эха».

Я разлила напиток по чашкам и раздала всем, кто пришел. А пришло уже больше людей, привлеченных любопытством. Они пили горячий, сладкий, пряный шоколад. Он согревал их изнутри, прогоняя вечернюю зябкость и неловкость.

— А ну-ка, друзья, попробуем еще раз! — скомандовал Эрих.

И они запели разогретые сладким, пряным напитком.

Сначала робко, потом все смелее и громче. Голоса, которые поодиночке казались слабыми и неуверенными, сливались в мощный, полнозвучный хор. Они сами удивлялись тому, как красиво у них получается. Мелодия, дремавшая в их памяти, проснулась и полилась над сонной площадью. Они пели старую песню о солнце, о щедрой земле, о радости труда.

Даже Клаус, который до этого только ворчал, вдруг вывел густым басом такую красивую ноту, что все ахнули.

С того дня вечерние репетиции стали самой любимой частью подготовки. Приходили все — и мужчины после тяжелой работы, и женщины, и даже дети. Их пение разносилось по всему городу, и оно было лучшим обещанием грядущего праздника.

Аларик в городе так и не появлялся. Но я знала, что он в курсе всего. Каждый вечер я рассказывала ему о наших маленьких победах.

— Сегодня Йонас закончил главную афишу, — говорила я, ставя перед ним ужин. — Она такая яркая, прям заряжает хорошим настроением. А хор выучил еще одну песню. Очень веселую!

Он слушал, кивал, иногда даже задавал уточняющие вопросы.

— А… тыкв хватит? — спросил он однажды.

— Пока да, — ответила я. — Но дети так увлеклись, что готовы превратить в фонарь любую круглую вещь. Сегодня Лео с надеждой смотрел на голову бургомистра.

Он фыркнул, и я поняла, что это был смех. Тихий, сдержанный, но самый настоящий смех.

Однажды вечером я пришла в библиотеку и застала его не за книгами. Он стоял у стола, и на нем были разложены старые, потемневшие от времени украшения из серебра, золота и янтаря.

— Что это? — спросила я. — Эти вещи, они великолепны.

— Фамильные драгоценности, — ответил он, не оборачиваясь. — То, что не успели продать мои предки, чтобы покрыть долги. Я подумал… — он замолчал на мгновенье. — Я подумал, что королева праздника, если вы решите ее выбрать, должна выглядеть достойно.

Я подошла и посмотрела на ожерелье из крупных, медовых кусков янтаря. Оно было невероятно красивым.

— Аларик… — прошептала я. — Это…

— Просто возьмите, — прервал он меня. — Считайте это еще одной… инвестицией. В общую радость.

Я смотрела на него, на этого сложного, гордого человека, который тайно чинил сцену и теперь отдавал фамильное сокровище для деревенского праздника, и мое сердце сжалось от нежности.

— У нас не будет королевы, — сказала я тихо.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Как так? На всех праздниках всегда выбирают королеву. Самую красивую женщину деревни.

— А у нас все будут королями и королевами, — улыбнулась я. — В этот день.

Я взяла со стола самое простое ожерелье из жемчуга.

— Но если вы позволите, я надену это. Чтобы… чувствовать себя немного королевой.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько внимания, что я почувствовала, как заливаюсь румянцем.

— Это было любимое ожерелье моей матери, Анна, — сказал он так тихо, что я едва расслышала. — И оно вам очень к лицу.

Город готовился. Он жил, дышал, пел в унисон. И центром этой новой жизни была моя маленькая кофейня, где каждый мог получить не только чашку горячего напитка, но и порцию веры в то, что даже в самом сером и дождливом месте можно создать свой собственный, яркий и волшебный праздник.

Глава 29

Подготовка к празднику шла полным ходом, закручивая в водовороте дел, планов и репетиций. Но иногда, в тихие утренние часы или под вечер, когда основной поток посетителей в «Уютной Тыкве» спадал, я могла наблюдать за маленькими чудесами, которые происходили каждый день, подпитываемые моей магией.

Одна из таких чудесный историй принадлежала Томасу. Он был подмастерьем у столяра Эриха, тихим и застенчивым юношей лет восемнадцати. Он был талантлив — я видела табуретки, которые он делал для моей кофейни, — но так робок, что, казалось, боялся собственной тени. Он заходил ко мне