каждое утро, всегда заказывал одно и то же — «Латте со смелостью» — и, выпив его, отправлялся на работу.

Но я знала, что дело не только в работе. Я видела, как он смотрит на Лину, дочку пекаря Густава. Лина была красивой девушкой с румяными щеками и веселым нравом, она часто помогала отцу в лавке. Томас мог часами стоять у окна своей мастерской, делая вид, что строгает доску, а на самом деле провожал ее взглядом. Но как только Лина поворачивалась в его сторону, он тут же заливался краской и прятался.

— Безнадежно, — вздыхал Эрих, наблюдая за своим учеником. — В руках-то у парня золото, а язык — деревянный. Так и простоит у окна до седых волос.

Мне было ужасно жаль Томаса. Его утренняя чашка латте давала ему смелости, чтобы пойти и заговорить с заказчиком, но ее не хватало на то, чтобы сделать самый главный шаг. Ему нужно было что-то… особенное.

Однажды утром, когда он, как обычно, пришел за своим кофе, я сказала:

— Томас, подождите. Сегодня к вашему латте — угощение от заведения.

Я протянула ему печенье. Оно было в форме сердца. Я испекла его прошлой ночью, думая только о нем и о Лине. Я вложила в него не просто смелость. Я вложила в него магию «первого слова». Того самого, самого трудного слова, с которого начинаются все великие истории любви. Я добавила в тесто капельку розовой воды для нежности и крошечный, почти невидимый кристаллик сахара, который я зарядила мыслью о том, чтобы слова сами находились и легко слетали с языка.

— Что это? — он смущенно посмотрел на печенье.

— «Печенье для важного разговора», — подмигнула я. — Просто съешьте.

Он недоверчиво взял печенье, поблагодарил и ушел.

Я весь день работала как на иголках, то и дело поглядывая в сторону пекарни. Ничего не происходило. Я уже решила, что моя магия дала сбой, что для таких тонких материй, как любовь, ее недостаточно.

А под вечер, когда я уже собиралась закрываться, колокольчик над дверью звякнул. На пороге стоял Томас. Но это был словно другой Томас! Он стоял прямо, не прятал взгляд, и на его лице сияла такая счастливая и глупая улыбка, что я невольно улыбнулась в ответ. А рядом с ним, держа его под руку, стояла Лина, и ее щеки пылали ярче маков.

— Анна, — сказал Томас, и его голос звучал так громко и уверенно, что я его едва узнала. — Мы… мы хотели вас поблагодарить.

— Поблагодарить? За что? — я сделала вид, что ничего не понимаю.

— За… печенье, — он с обожанием посмотрел на Лину. — Я не знаю, что вы в него добавили, но… я просто подошел к ней. И слова… они просто полились. Я сказал ей все, о чем молчал два года.

— А я, — вставила Лина, и ее голос звенел от счастья, — наконец-то дождалась, когда этот молчун заговорит! Я уж думала, мне придется самой ему предложение делать!

— Я за вас бесконечно рада, ребята, но совершенно не понимаю причём здесь моё печенье. Это просто сладость, — я повернулась к стеллажу, чтобы скрыть улыбку.

Они купили у меня два «какао с теплыми объятиями» и сели за столик у окна, глядя друг на друга так, словно в целом мире больше никого не существовало. Я смотрела на них, и мое сердце пело. Это было лучшее подтверждение силы моей магии. Она не заставляла людей влюбляться. Она лишь давала им крошечный толчок, помогала сделать тот самый шаг, на который им не хватало смелости.

Вторая история была менее романтичной, но не менее важной. Она была о двух сестрах, Грете и Инге. Они были пожилыми вдовами и жили в соседних домах. И они ненавидели друг друга.

Никто уже и не помнил, с чего началась их вражда. Кажется, много-много лет назад они не поделили какое-то наследство. С тех пор они не разговаривали. Их вражда была такой же неотъемлемой частью города, как и вечный дождь. Они делали друг другу мелкие пакости: то одна выльет помои под забор другой, то вторая «случайно» вытряхнет пыльный ковер, когда у соседки на веревке сохнет белье.

Они обе заходили ко мне в кофейню, но всегда поодиночке, строго следя, чтобы не пересечься. И обе были одинаково желчными и недовольными.

— Эта ведьма снова подсыпала соль мне под розы! — жаловалась Грета, заказывая самый горький кофе.

— Эта гадюка опять полночи стучала молотком, не давала мне спать! — шипела Инга, требуя самый кислый морс.

Мне было грустно смотреть на них. Две одинокие старые женщины, которые тратили остаток своих жизней на ненависть, вместо того чтобы поддерживать друг друга.

Я решила вмешаться. Это был рискованный план, и он требовал помощи. Я позвала Фриду.

— Фрида, мне нужна ваша помощь, — сказала я. — Мне нужно, чтобы завтра в десять утра Грета и Инга оказались здесь. Одновременно.

Фрида посмотрела на меня с ужасом.

— Анна, ты что! Они же разнесут твою кофейню!

— Не разнесут, — уверенно сказала я. — Я вас очень прошу. Придумайте что-нибудь. Скажите Грете, что я испекла для нее специальный пирог от головной боли. А Инге — что у меня есть для нее новая целебная трава. Что угодно!

Фрида долго сомневалась, но в конце концов согласилась.

Глава 30

На следующее утро, ровно в десять, я была готова. Я сварила особый чай. В него я добавила не только успокаивающую ромашку, но и несколько лепестков дикой фиалки, которая, по словам Элизы, «открывает сердце для прощения», и крошечную капельку медовой росы, собранной с клевера, — она помогала «вспомнить сладость прошлого». Я назвала его «Чай забытых обид».

Дверь открылась, и на пороге появилась Грета. Через секунду с другой стороны улицы подошла Инга. Они столкнулись в дверях.

— Ты! — прошипела Грета.

— А ты что тут делаешь? — взвизгнула Инга.

— Я пришла по делу!

— И я по делу!

Они вошли в кофейню, готовые к бою, и замерли, увидев накрытый для них столик. Один на двоих. На нем стоял чайник и две чашки.

— Что это значит? — спросила Грета, гневно глядя на меня.

— Я подумала, что вам обеим не помешает выпить чаю, — сказала я самым невинным тоном. — Присаживайтесь, пожалуйста. Это за