Каждое растение имеет свой голос, — объясняла она. — Тебе нужно лишь научиться слушать. Не ушами. А сердцем.

Это было сложно. Сначала я не видела разницы между десятками видов мха, не чувствовала разницы в ароматах похожих друг на друга листьев.

— Не торопись, — говорила Элиза. — Закрой глаза. Протяни руку. Что ты чувствуешь?

Я закрывала глаза, протягивала руку к очередному растению и пыталась прислушаться. И постепенно, очень медленно, я начала чувствовать. От одного цветка исходило спокойное, умиротворяющее тепло. От другого — колкое, игривое покалывание. Третий, казалось, гудел от скрытой в нем силы.

— Вот, — одобрительно кивала Элиза, когда я правильно угадывала «настроение» растения. — Начинаешь понимать.

Самыми удивительными были два растения, о которых она рассказала мне в самом конце нашей первой прогулки.

Она привела меня на небольшую поляну. В самом ее центре рос невысокий куст, усыпанный гроздьями ярко-оранжевых, почти светящихся ягод.

— А вот и она, — с благоговением произнесла Элиза. — Солнечная рябина.

Я подошла ближе. Ягоды, казалось, излучали тепло. Они были похожи на крошечные, пойманные в ловушку капельки солнца.

— Она вбирает в себя весь солнечный свет, который достается нашей земле, — объясняла Элиза. — Каждая ягодка — это концентрат радости и тепла. Это самое сильное средство против уныния и тоски. Но использовать ее нужно осторожно. Слишком много солнца может и ослепить.

Потом она повела меня в самую темную, сырую часть леса, в низину, где почти не было света. Там, у подножия замшелого валуна, росли кустики с темно-зелеными, почти черными бархатными листьями.

— А это — ее сестра-противоположность, — прошептала Элиза. — Лунная мята.

Я наклонилась и дотронулась до листка. Он был прохладным и шелковистым на ощупь. От него исходил тонкий, едва уловимый аромат, в котором смешались запахи ночных фиалок, озона и холодной воды.

— Она растет только в тени, — продолжала травница. — И вбирает в себя свет луны и звезд. Она не бодрит. Она успокаивает. Проясняет мысли, помогает заглянуть вглубь себя, найти ответы на сложные вопросы. Она для тихих раздумий и мудрых решений.

Я смотрела то на солнечную рябину, то на лунную мяту, и понимала, что Элиза дала мне в руки два мощнейших ингредиента.

Наши уроки продолжались каждый день. Я возвращалась с прогулок с полной корзиной трав, ягод и кореньев и с головой, полной новых знаний. Я начала добавлять их в свою выпечку, и эффект был поразительным.

Мои «заклинания» стали точнее и сильнее. Теперь, когда я пекла «печенье для смелости», я добавляла в него щепотку измельченного корня дикого имбиря, который, как сказала Элиза, «прогоняет страх из костей». В «чай для примирения» я клала лепесток дикой розы, «смягчающий сердца».

Аларик первым почувствовал разницу. Однажды вечером он выглядел особенно мрачным и озабоченным. Я видела, как он ходит по библиотеке из угла в угол, не находя себе места. Я заварила ему чай, добавив туда всего один листик лунной мяты.

Он выпил его и замер, глядя в окно. Я видела, как напряжение медленно уходит с его лица. Он сел за стол и, взяв перо, начал что-то быстро писать. На его лице было выражение глубокой сосредоточенности.

На следующий день я испекла для него маленькую булочку с одной-единственной ягодкой солнечной рябины в центре. Он съел ее за завтраком. А потом я впервые за все время услышала, как он… насвистывает. Тихо, себе под нос, какую-то старую, почти забытую мелодию, проходя по коридору замка.

Я улыбалась про себя. Моя магия обретала силу. И я знала, что с помощью даров этой земли и знаний старой травницы я смогу приготовить для грядущего праздника нечто действительно особенное. Нечто, что сможет не просто подбодрить, а исцелить!

Глава 25

До Праздника Урожая оставалось несколько дней. Подготовка достигла своего пика. Мужчины под руководством Эриха и Бьорна заканчивали сцену, украшая ее гирляндами из еловых веток. Женщины во главе с Фридой развешивали на окнах домов яркие ленты. Старый Йонас ходил по улицам с ведром краски и рисовал на стенах домов улыбающиеся тыквы и золотые кленовые листья. Даже бургомистр Вульф был замечен с молотком в руках — он чинил скамейку на площади, делая вид, что это его прямая обязанность, а не участие во всеобщем безумии.

Но над всем этим висела тень. Вернее, не тень, а сплошная, непробиваемая серая пелена туч. Дождь, казалось, стал еще сильнее, словно погода злилась на нашу дерзкую попытку устроить праздник. Он барабанил по крышам, превращал улицы в реки грязи и пробирал до костей.

— Как же мы будем танцевать в такой грязи? — вздыхала молодая швея, глядя на небо.

— А картины Йонаса? Их же все смоет! — тревожилась Фрида.

— Ничего, — бодро отвечала я, разнося всем горячий чай. — Поставим навесы! Будем танцевать под дождем! Главное — настроение!

Но в душе я тоже волновалась. Я видела, как энтузиазм людей начинает подтачиваться этой бесконечной сыростью. Они старались, они улыбались, но в их глазах все чаще проскальзывала усталость. Им не хватало последней, самой важной капли. Им не хватало солнца.

В тот вечер, вернувшись в замок, я была полна решимости. Я больше не могла полагаться на случай. Я должна была что-то сделать.

Я пошла прямиком в библиотеку. Аларик сидел за столом, но не читал. Он просто смотрел в темное, залитое дождем окно.

— Граф, — начала я без предисловий. — Скажите, в книгах… есть что-нибудь о погоде? О том, как ее… менять?

Он медленно повернул голову с недоумением глядя на меня.

— Вы думаете, я не искал? Я перечитал все, что есть в этой библиотеке. Все легенды, все хроники. Магия погоды была связана с силой нашей земли. А земля… она плачет. Чтобы остановить ее слезы, нужно исцелить ее рану. А я не знаю, как.

— Но должен же быть способ! — я подошла к столу. — Хотя бы на время! На один день! На несколько часов!

— Нет, — отрезал он. — Все ритуалы требуют силы, которой у моего рода больше нет. И ингредиентов, которые не росли на этой земле уже много лет.

Он выглядел таким побежденным, таким отчаявшимся, что мне захотелось подойти и обнять его. Но я сдержалась. Вместо этого я положила на стол маленький узелок, который принесла с собой.

— А что это? — спросила я, разворачивая тряпицу.

На ткани