которая была заколочена много лет, распахнулась настежь. А еще через день на площади появился мольберт. Старый Йонас, трезвый и с горящими глазами, писал. Он писал серую, мокрую площадь, но на его холсте она была залита золотым светом. Он писал лица людей, и они светились изнутри. Он писал небо, и оно было не серым, а перламутровым, с тысячами оттенков.

Он вернул в Янтарный Холм цвет. Сначала на своих холстах. Но, глядя на его картины, люди начинали видеть этот цвет и вокруг себя. Они замечали, что мокрый булыжник блестит, как серебро. Что редкие листья на деревьях не просто бурые, а медно-красные. Что глаза их детей не серые, а голубые или зеленые.

Город оживал. Медленно, как замерзший человек, которого внесли в тепло. Он избавлялся от серой пелены апатии. Люди начали здороваться друг с другом на улицах. Они стали заходить в кофейню не только за волшебным угощением, но и просто чтобы поговорить, посидеть в тепле, поделиться новостями.

Моя «Уютная Тыква» стала сердцем Янтарного Холма. Маленьким, горячим, бьющимся сердцем, которое своей магией разгоняло кровь по застывшим венам этого сонного города.

А значит, шалость удалась!

Глава 21

Каждый день, с утра и до позднего вечера, моя кофейня «Уютная Тыква» была полна людей. Они приходили не просто за кофе или пирогом. Они приходили за общением, за теплом, за тем едва уловимым чувством надежды, которое, казалось, пропитало сами стены этого места.

Я смотрела на них из-за своего прилавка и чувствовала, как растет во мне уверенность. Я видела, как Густав-пекарь оживленно спорит о чем-то с кузнецом Бьорном, а не прячется в своей лавке. Я видела, как старый художник Йонас пьет травяной чай и делает наброски в своем альбоме, окруженный стайкой любопытных детей. Город менялся. Он сбрасывал с себя серое оцепенение.

Именно в один из таких оживленных дней, когда за окном лил особенно сильный дождь, а внутри было тепло и людно, ко мне в голову пришла эта мысль. Она была такой же яркой и внезапной, как вспышка вдохновения после одного из моих пирожных.

Праздник Урожая.

Та самая легенда, которую я услышала в свой первый день в городе от стариков Эриха и Клауса. Тогда она казалась несбыточной сказкой. Но сейчас… сейчас я смотрела на ожившие лица вокруг и понимала: время пришло. Город был готов. Готов вспомнить, что такое радость.

Идея была настолько дерзкой, что у меня перехватило дыхание. Но она не отпускала. Она требовала действия. И я знала, с чего нужно начать.

На следующий день, оставив кофейню на попечение Фриды, которая теперь с радостью мне помогала, я надела свой лучший плащ и отправилась в ратушу.

Ратуша была самым серым и унылым зданием даже в этом сером городе. Она казалась вросшей в землю под тяжестью лет и уныния. Внутри пахло сырыми бумагами и мышами. Скрипучая лестница привела меня на второй этаж, к двери с потускневшей табличкой «Бургомистр Герман Вульф».

Я постучала.

— Войдите, — раздался усталый, безразличный голос.

Я вошла в небольшой кабинет, заваленный кипами бумаг. За массивным столом сидел мужчина средних лет, с редкими волосами, очками на кончике носа и таким выражением лица, будто он только что прожевал дохлую крысу. Это и был мэр.

Он поднял на меня свои водянистые, бесцветные глаза.

— Чем могу помочь, фройляйн… эм-м…

— Анна, — представилась я. — Я хозяйка новой кофейни, «Уютная Тыква».

— А, — он слегка оживился. — Слышал. Моя жена хвалила ваш яблочный пирог. Говорит, прямо как у ее матушки. Так что случилось? Кто-то жалуется на шум? Или налоги пришли платить?

— Ни то, ни другое, господин бургомистр, — я подошла к его столу. — Я пришла с предложением.

— С предложением? — он скептически хмыкнул, поправляя очки. — Интересно. Ну, выкладывайте. Только побыстрее, у меня тут отчеты по прохудившимся крышам за три года.

Я сделала глубокий вдох.

— Я хочу предложить возродить Праздник Урожая.

Он замер, уставившись на меня поверх очков. Потом медленно снял их, протер стеклышки грязным носовым платком и снова водрузил на нос, будто надеясь, что так он сможет меня лучше разглядеть и понять, не сошла ли я с ума.

— Простите, что вы хотите возродить?

— Праздник Урожая, — повторила я твердо. — Я слышала, раньше это было главным событием в городе. С ярмаркой, песнями, большим пирогом…

Бургомистр откинулся на спинку стула и расхохотался. Это был сухой, скрипучий смех, лишенный всякого веселья.

— Дитя мое, вы, видно, не так давно в нашем городе. Какой, к черту, Праздник Урожая? Вы в окно-то смотрели? Какой урожай мы будем праздновать? Гнилую картошку? Пшеницу, которая полегла от воды? Мы будем петь песни в честь плесени в наших подвалах?

Его слова были полны горького сарказма. Любой другой на моем месте, наверное, смутился бы и ушел. Но я видела за его сарказмом глубокую, застарелую боль.

— Но ведь праздник — это не только про урожай, — возразила я. — Это про то, чтобы собраться вместе. Про то, чтобы порадоваться тому, что есть. Про то, чтобы поддержать друг друга!

— Поддержать друг друга в чем? В общем унынии? — он вздохнул, и его лицо снова стало усталым. — Послушайте, Анна. Я ценю ваш… энтузиазм. Ваша кофейня — это мило. Она вносит какое-то разнообразие в нашу серую жизнь. Но вы не понимаете. Этот город болен. Он болен апатией. У людей нет ни сил, ни желания что-то праздновать. У них едва хватает сил, чтобы дожить до завтра.

— А я думаю, что именно поэтому им и нужен праздник! — я подалась вперед, упершись руками в его стол. — Им нужен повод, чтобы встряхнуться! Повод, чтобы снова почувствовать себя живыми! Если мы не попробуем, мы так и будем сидеть и ждать, пока нас всех смоет этим дождем!

В кабинете повисла тишина. Бургомистр смотрел на меня, и в его водянистых глазах я впервые увидела что-то, кроме усталости. Удивление.

— Вы… — начал он, но его прервал стук в дверь.

— Герр Вульф, я принес бумаги на подпись! — в кабинет, кряхтя, вошел Эрих. Увидев меня, он удивленно приподнял брови. — О, Анна! И ты здесь. Неужто решила баллотироваться в мэры? Голосую за тебя!

— Эрих, не до шуток, — проворчал бургомистр. — Тут фройляйн Анна предлагает нам… Праздник Урожая устроить.

Эрих замер